Русский аркан
Шрифт:
Путь до Сандвичевых островов долог, но при благоприятных условиях к концу пути останется запас и воды, и провизии, и даже топлива. Глупец, однако, тот, кто, надеясь на лучшее, к лучшему же и готовится. Вроде бы еще далеко до осени – времени ураганов, но всякое может случиться. Мертвый штиль после многодневного шторма – самое худшее. Есть риск застрять посреди океана с ничтожными запасами угля. А не бороться со штормом машиной – рисковать рангоутом и людьми. Что предпочесть? И нет больше верного «Чухонца», который при всех своих недостатках мог бы подстраховать корвет вдали от оживленных морских путей в океанской пустыне…
– Десять против одного, – объявил мичман Тизенгаузен, подсчитав что-то на бумажке.
– Простите?..
– Ставлю десять рублей против одного на то, что в ближайшие три недели мы не увидим ни одного судна.
– Ставьте двадцать к одному, тогда я, пожалуй, рискну, – молвил лейтенант Фаленберг, проделав тот же расчет в уме.
– Увольте. Согласно моим расчетам, вероятность встречи составляет семь процентов. А у вас?
– Восемь с половиной.
– Ну, вы артиллерист, вы сразу поправки вносите…
– В поправках вся суть.
За дискуссией двух теоретиков молча наблюдали Канчеялов и Свистунов, один со снисходительной улыбкой, другой – с глумливой усмешкой. Когда спорят немцы, русского человека неудержимо тянет к веселью. Немецкая душа, хоть и способна оперировать вероятностями, знать ничего не желает о случайностях – о настоящих случайностях, не поддающихся никаким вычислениям. Недаром русское «авось» невозможно адекватно перевести ни на один из европейских языков.
А еще можно спросить любого матроса, и, если удастся втолковать ему, что такое вероятность, он немедленно ответит, что вероятность встретиться в Великой Атлантике с другим судном равна одной второй – встреча то ли состоится, то ли нет.
Никто, однако, ничего не сказал – люди-то деликатные, даже Свистунов. В какой-то мере.
Пари так и не состоялось.
День проходил за днем, вахта меняла вахту, рында отбивала склянки, Батеньков определял координаты и прокладывал курс, океан притворялся покладистым. Выныривал, пуская фонтан, кит-горбач, чьи бородавки на голове напоминали заклепки небывалого ныряющего судна и были способны вдохновить лейтенанта Гжатского на очередное изобретение. Один раз заштилило, и Пыхачев, выждав сколько хватило терпения, неохотно приказал разводить пары. Но стоило только полосатой трубе корвета начать извергать дым, как при совершенно ясном небе налетел шквал, за ним другой, и задуло в шесть баллов. Опасались серьезного шторма, но ничего не произошло.
Вообще не происходило ничего серьезного. Можно было подумать, что лимит на опасные приключения уже исчерпан. Один матрос рассадил руку и был сведен в лазарет. Мичман Корнилович разбил нос, кувыркнувшись впотьмах через мешок с углем, и обратился к командиру с просьбой приказать расчистить проходы. Куда девать уголь? А почему бы не свалить хотя бы часть мешков в каюте некоего отсутствующего статского советника? Пропадает же помещение… Опечатано? Ну так что же! Поместить туда уголь под надзором, как арестованного, и вновь опечатать!
Пыхачев сердито отказал, но в тот же день держал совет с Розеном. Полковник рубанул сплеча:
– Хорошо сделали, что не позволили. Вы знаете, какие бумаги могут храниться у статского советника из Третьего отделения, и необязательно в несгораемом шкапу? Лично я не знаю и знать не желаю. Попасть под жандармское следствие – благодарю покорно!
Каперанг сочувственно покивал, затем вздохнул и перекрестился, вспомнив Лопухина. Снаружи было не понять, какая мысль пробежала в голове Пыхачева. Может быть, такая: «Эх, Николай Николаевич… Сами погибли, а мне головная боль», – а может быть, и такая: «Бывает же… Из Третьего отделения да к тому же статский – а ведь геройски себя вел! Геройски и погиб…»
Но Розен угадал, что каперанг подумал именно о Лопухине и ни о ком ином.
– Оставьте, Леонтий Порфирьевич, – сказал он грубовато. – Успеете еще заказать молебен по покойнику. Может, еще и не придется. Что мы, в сущности, знаем? Что Лопухина шибануло за борт – и только. Не удивлюсь, если он жив. Не всякий человек в воде тонет.
– Что вы хотите этим сказать? – приготовился оскорбиться Пыхачев.
– Только то, что сказал, а не то, о чем вы подумали. Лопухин – боец и умница, хоть и из Третьего… Притом слуга его за ним прыгнул. Вполне допускаю, что оба живы.
– Ну, если живы, тогда они в плену у исландских пиратов, а это, говорят, хуже смерти… – Пыхачев вновь перекрестился.
– Кому в конце концов придется хуже – им или пиратам, еще неизвестно, – задумчиво произнес Розен.
– Вы что-то знаете?
– Не больше вашего, Леонтий Порфирьевич. Просто такое у меня впечатление. А отчего оно такое – не спрашивайте, не смогу ответить.
Больше никто не вел разговоров о Лопухине. А мешки с углем остались там, где были.
С каждым днем все сильнее наваливалась жара. Ветер не приносил заметного облегчения. Пользуясь ровным пассатом, «Победослав» продолжал идти генеральным курсом, понемногу спускаясь к югу, и в полдень солнце нещадно жарило, зависнув почти в зените. Тень от грот-мачты не достигала фальшборта. К металлическим деталям невозможно было притронуться, чтобы не заработать ожог. Каждый час палубу щедро поливали водой из пожарной кишки – через пять минут после процедуры на абсолютно сухие доски настила трудно было ступить босой ногой. Закупленный в Понта-Дельгада ром, выдаваемый команде вместо водки, грозил закипеть прямо в кружках. Из ахтерлюков шибало таким духом, что баталер Новиков открывал их не иначе, как обернув лицо мокрой тряпицей.
От жары случались обмороки. Один из них случился с отцом Варфоломеем прямо во время молебна. Нехорошо вышло, безбожникам на радость… По совету доктора Аврамова Пыхачев приказал всему экипажу, включая и батюшку, периодически окатываться забортной водой. Движимый милосердием, каперанг также распорядился дважды в сутки выпускать арестованного машинного квартирмейстера Забалуева из его тесного узилища и непременно поливать водой.
– Гнида! – единодушно отзывались о нем матросы, сильно недовольные таким поручением, и старались как бы ненароком то пнуть арестованного, то огреть ведром. – Ох, и гнида же! За деньги всех продал! Возись с ним… Под коленки бы – и за борт… акулы насчет пожрать не привередливые, и дерьмо схарчат…
Слыша такие разговоры, Забалуев сутулился, втягивал голову в плечи и старался казаться меньше, чем был на самом деле.
Акул и вправду видели не раз. Однажды целая стая этих тварей увязалась за корветом и постепенно рассосалась лишь спустя трое суток.
Цесаревич редко появлялся на палубе. В кают-компанию он не заглядывал совсем – помнил, как его встретили там после сражения с пиратами. Лишь посылал ежеутренне дворецкого или камердинера за бутылкой вина в офицерский буфет. Чем он занимается у себя в каюте, никого не интересовало, но каждый был убежден: пьет напропалую. Утренняя бутылка – это ведь так, для разгона, а дальше пойдут крепкие напитки, благо запас их пополнен на Азорах.