Чтение онлайн

– Никитка, - спросил Кирилл, - это кто огонь жжет, полуношничает?

– Почтмистер.

– Господин Трапезников как будто не у себя, а у Василия Степановича в дому-то, - усомнился денщик.

– Может, американ свечи жжет? У них американ горницу снял. Все ходит, думает, дымит, трубку изо рта не выймет: разве что сплюнуть или кумачом обтереться.

Слова Никиты о трубке уже повернули медлительную мысль старика в другую сторону.

– Сказывают, и табак на транспорте привезли?
– спросил он жалобным голосом.

– И табак есть, да не про нашу честь, - пошутил Никита.

– Как так?
– вознегодовал Крапива.

– Господский табак. Листовой, черкасский. И мука крупитчатая белая. Не разгуляешься.

Дед недовольно мычит:

– Неужто и в летнюю пору травкой пробавляться?

– Самая пора, - подзадоривал старика Никита.
– Что травы, что листу на деревьях - сколько хошь. Ешь, да попивай, да трубку набивай. На это и нашего жалованья хватит. Как думаешь, Иван?
– обратился он к своему дружку, камчадалу Афанасьеву.

– Жалованье наше по лесу бегает да в реке плавает, - ответил в тон Иван Афанасьев.
– Можно и ржаной муки подождать.

– Можно, - согласился старый матрос.
– Нам не в первый раз на аварийном довольствии находиться. А теперь свежий лосось пошел.

– Хорошо тебе, Крапива, что делов мало. Все ездишь, баб муштруешь. А коли с рассвету до темноты на батареях в земле копаться, так что к ночи рук не чуешь. Лосось хоть и близко, а взять его надо.

– Бабу заведи, - резонно ответил Никите Крапива.

– Разобрали... хороших.

– Чем же Харитина не невеста?! Лучше и не ищи.

– Все девки в девушках хороши, - ответил Никита, - а отколь злые жены берутся?

Парни засмеялись. Харитина поправила платок и, прикрывая ладонью рот, равнодушно зевнула.

– Нужен он мне, беспокойный!
– сказала она низким голосом.
– Днем с дружками язык чешет, ночью песни поет. Насмотрелась я на его работу!

Последние дни Харитина работала на дальней кладбищенской батарее. Она плела из прутьев каркасы фашин.

Никита нахмурился.

– Работы моей не тронь, - сказал он резко.
– Моя работа при железе, там и суди меня. Что толку в земле копаться? Всей земли не выберешь.

– Оттого и голодуем, что до земли охоты нет, - возразила Харитина.

– Мужицкая работа!
– упорствовал Никита.

– Известно, не каторжная.
– Никита был сыном каторжанина с Петровского завода в Забайкалье.
– Хлебная.

– Неужто мы на батареях рожь сеять будем!
– усмехнулся Кочнев.

– Не люблю глупостей ваших, Никита Федорович, - сказала Харитина певуче.

– Вон сколько земли наворотили, валы насыпаем, - сказал Никита.
– А разве укроет меня земля, если англиец с пушками объявится? Пустое!

– Не земля тебе, а ты ей защитник, - укоризненно промолвил Крапива. Ты и укрой землю грудью.

– Может, мне сподручнее на ровном месте, а ты меня в овраг гонишь.

Крапива ожесточенно потеребил седую щетину.

– Дурак!
– озлился он.
– Овраг грудью не прикрывай, а землю штыком защищай. Ты пушки не пугайся: пушкой землю нарушишь, а не возьмешь. Про штык думай... Трудно английцу супротив русского в штыки отважиться. Он мореход исправный, сноровистый, с кораблей палить будет. Таких куличей накидает - свету белого не взвидишь. Домы наши огнем возьмутся, людей железо побьет. А ты не пугайся - сиди, жди, штык наготове держи...

– А если англиец побросает ядер, а потом турка на берег пустит? спросил Никита.

– Турка?
– переспросил старый матрос.
– Ну, турок - другое дело. Не приведи господь ночью с турком встретиться.

– А что?
– встревожился Никита.

– Не распознать его с черноты-то. Темен и больно лукав...

– Это ничего, - Никита ударил по плечу Ивана Афанасьева, - мы и ночью в глаз попадем, не оплошаем. Уж на что соболь умная животина, все лукавится, все норовит охотника уму-разуму учить, а с нами встретится - и конец его лукавству...

Кирилл закашлялся по-стариковски, взахлеб, и, справившись с кашлем, сказал:

– Турок - жарких стран житель. Не решится он к нам. В нашем климате ему не жить.

– А не решится - и то ладно, - подхватил Крапива.
– Англиец при корабле силен, в сухопутье он послабее будет. Хитростью возьмет, а силой и отвагой - ни!

Наступило долгое молчание. Было слышно, как шумит ветер в кустарнике, которым зарос весь склон, и поскрипывает настежь открытая дверь.

Кто-то осторожно, крадучись приближался к избе, на короткое время остановился, видимо у глядевшего на гору оконца, и медленно обогнул избу.

Узнав полицмейстера, все поднялись и почтительно поклонились. Тоскливо сжалось сердце Харитины, и она старалась спрятаться за спину Никиты Кочнева. Губарев недовольно осмотрелся. Приметил Кочнева, камчадала Афанасьева, отставного кондуктора Белокопытова. Озлобленно хмыкнул, услышав заливистый кашель старого денщика Завойко Кирилла, которого никак не ожидал здесь встретить.

Спросил строго:

– По какому случаю сборище?

– Весну празднуем, - пошутил Белокопытов.
– Новый хлеб. Поглядеть на него и то любо.

– Поздно! Поздно!
– внушительно прикрикнул Губарев.

– Батюшки-светы, Сергей Сергеевич!
– послышался голос отдышавшегося Кирилла.
– Со счастливым вас возвращением из дальнего плавания! Чаю я, повоевали вы купчину?

Никто не увидел в темноте, как побагровел Губарев. Он только хотел было огрызнуться, как раздался громкий, почти радостный крик Харитины:

– Корабль в море! На "Бабушке" сигналят!

Она первая увидела условный сигнал с обсервационного пункта. Корабль еще находился в открытом море, и узнали о нем на "Бабушке" по сигналам Дальнего маяка. Сомнительно, чтобы кто-нибудь решился войти в Авачинскую губу безлунной ночью, при свежем северном ветре, разводящем волну и сильное течение в самой горловине входа. Нужно дожидаться света, чтобы по условным сигналам узнать, какой нации принадлежит судно, торговое оно или военное и, наконец, один ли корабль пришел к камчатским берегам или чья-то эскадра.