Чтение онлайн

– Ты уже на бриге капитанишь?

– Сопровождаю в Сан-Франциско, – осторожно, но с важностью ответил подпоручик, метнув взгляд в спину главного правителя. – А после, сухим путем поедем к правительству Мексики. – Сказав так, он быстрыми шагами поспешил в шлюпку, которую гребцы-матросы удерживали на колышущейся волне прилива.

Бриг вернулся через неделю. Шлюпка снова подошла к острову, в ней, кроме гребцов, был только Костромитинов.

– Собирайте пожитки, грузите добычу и все вещи, – приказал, не высаживаясь на остров. – Фердинанд Петрович приказал закрыть промыслы до лучших времен.

С дочерью и партовщиками Сысой вернулся в Росс, в суету острожной жизни, от которой отвык. На причале, перед расставанием, его помощник креол как-то странно сопел с напряженным лицом, бестолково топтался, бросал на Чану и Сысоя туманные взгляды. Потом, решившись на что-то, подступился к передовщику, спросил сердитым и решительным голосом:

– Когда Чанка вырастет, отдашь за меня?

Вопрос рассмешил Сысоя. Он с улыбкой окинул взглядом дочь и не увидел в ее лице ни смущения, ни печали расставания с приятелем, с которым она на Камнях дольше всех общалась.

– Это уж, как она решит! – ответил, смеясь. – В таком деле я ей не приказчик.

На том они простились. Емеля с оскорбленным лицом ушел в посад, Сысой с дочкой – в крепость. За острогом бойко стучали топоры, рядом с часовней плотники строили церковь. Руководил ими и сам тесал брёвна Федор Свиньин. Рядом с ним работал дюжий поп с благообразной бородой и рассыпавшимися по плечам русыми волнистыми волосами.

– Федька! – окликнул его Сысой. – Не уж-то дозволили строить церковь? Или сам решился?

Церковный староста, надзиравший за часовней, воткнул топор в венец, приветливо взглянул на старого промышленного. Лицо его было покрыто крупными каплями пота и казалось нездорово серым.

– Отец Иван приказал! – Указал глазами на красивого попа в камилавке. Тот с любопытством взглянул на прибывшего промышленного, державшего за руку девочку-креолку, улыбнулся одними глазами, блеснувшими морской синью. – Будет и у нас святой храм во имя «Святой Троицы».

Сысой скинул шапку, поклонился новому попу, а Костромитинов пояснил:

– Большими трудами добились разрешения Главного правления, а отец Иван прибыл с Ситхи вместе с главным правителем.

– У нас будет служить?

– Перевели с Уналашки в Ново-Архангельский храм! Объезжает отделы Компании, служит литургии на антиминсе. Окрестил бы ты у него дочку по полному чину, а я выпишу на нее пай.

Сысой молча покивал, с любопытством разглядывая нового священника, спросил Чану:

– Хочешь по полному чину?

– Хочу! – уверенно ответила она и крепче сжала руку отца.

Новоархангельский священник, услышав их, обернулся, воткнул топор в колоду, ласково улыбнулся, сверкнув синими глазами, спросил:

– Ты чья, красавица?

– Тятькина! – ничуть не смутившись, ответила девочка.

– А зовут-то как?

– Чу-нгу-аа или Чана!

– Не крещеная, что ли?

– Сам крестил во младенчестве, – ответил за дочь Сысой, а она выпростала поверх ворота платья кедровый крестик. – Как положено, во имя Святой Троицы!

– А что имя такое? – беззвучно рассмеялся священник, не спуская глаз с девочки.

– На другое её мать не соглашалась!

– Послезавтра буду служить литургию, приходите на исповедь, окрещу по полному чину.

Ночью, в духоте, шуме и храпе общежития ворочаясь с боку на бок, Сысой всерьез задумался о крещении дочери и над словами Емели. Девчонке не за горами – тринадцать лет. В этом возрасте иных, созревших, и не совсем, отдают замуж по закону и венчают в церкви. «А Чана – кого там? – думал. – Едва наметились выпуклости на груди, хотя ростом выше сверстниц». Промучившись всю ночь с мыслями, утром спросил дочку:

– Не пойму, с чего вдруг Емеля стал свататься? Сговорились с ним, что ли? Замуж хочешь?

– Нет! – Помотала растрепанной головой дочка и улыбнулась. – Я от тебя ни к кому не пойду! Не знаю, чего это он.

– Вот те раз, – покашливая, стал ворчать Сысой. – «Ни к кому!» От Бога заведено, что девочки, вырастая, уходят к мужьям, рожают детей. На том мир держится.

– А ты как без меня? – спросила дочь, и в её глазах мелькнул тот давний забытый страх первых дней их совместной жизни.

– Я стану жить рядом, – продолжал ворчливо рассуждать Сысой. – Попадется муж добрый – буду радоваться за вас, станет обижать – убью! Ты у меня должна быть счастливой.

Дочь обвила руками его шею, прижалась лбом к груди и тихо рассеялась. На том разговор о замужестве был закончен.

На крещение собралось с десятой ребятишек эскимосов, индейцев, креолов. Все были приодеты по большей части в отцовские кожаные и бязевые рубахи с закатанными рукавами. За детьми в черед на крещение пристроились взрослые индейцы и индеанки, постоянные жители Росса. После литургии священник в ризах белого попа, посмеиваясь, повел всех к речке. Дети стали сбрасывать с себя одежду, он, все так же смешливо, остановил их, в черед окуная прямо в рубахах, и давал имена святых покровителей. Не советуясь с отцом, дал Чане имя Марфы. По лицу дочери Сысой понял, что имя ей понравилось.

В разгаре был сбор урожая. Не смотря на свободу, дарованную индейцам правительством Мексики, на жатву и обмолот в Росс были пригнаны сто шестьдесят работников. Правда, на этот раз, по указу главного правителя Врангеля, их два раза в неделю кормили мясом, после работ устроили общее застолье, всем работавшим выдали по нитке бисера, отличившихся наградили одеялами и рубахами. Судя по виду пеонов, они остались довольны и их отпустили с надеждой, что в другой раз придут сами.

Десятку служащих, надзиравших за работниками и занимавшихся уборочными работами, Костромитинов тоже устроил застолье, хвалил и с беспокойством предупреждал: