Чтение онлайн

За меня ему ответил Мухаметша:

— Рыбы — они как люди. Нашла рыба-мама под водой что-нибудь вкусное, отдает деткам, сама не ест, И получается, что сама же сажает на крючок свое потомство.

Балагурим, ожидая настоящей рыбы. А клева нет как нет! Стала тоска подкрадываться. Сидим понурые, унылые, почему-то каждый, глядя на удочки, губами шевелит.

Первым Тази не выдержал:

— Что ж вы, черти, приуныли? Нехорошо! Как говорит пан директор из популярной передачи, веселее надо грустить, веселее!..

Мухаметша оживился:

— А я лично влюблен в Терезу из кабачка «Тринадцать стульев», но для отвода глаз говорю жене, что мне очень нравится пан Гималайский. Но разве мою жену обманешь. Как только Тереза на экране, мне тут же дается поручение: «Ступай на кухню, посмотри, не закипел ли чайник!» Если я сопротивляюсь, жена с милой улыбочкой говорит: «Ты не беспокойся — покажут пана Гималайского, я тебя позову!»

Опять посмеялись — Мухаметша громче всех! И опять затихли. А рыба все не клюет. И даже без клева не ловится.

Вы спросите меня: а разве рыба может не клевать и все-таки ловиться? Может! В том месте, где мы ловим, рыба вообще ловится и без клева, это касается главным образом леща.
– Удивительно ленивая рыба лещ. Подплыл к крючку. Взял в рот червяка или опарыша вместе с крючком и принялся обсасывать нажив-» ку. Обсосав, выплюнул крючок, сказал «мерси» и поплыл по своим делам дальше. А глупый рыболов (конечно, среди рыболовов попадаются и умницы вроде нас, но бывают и дурачки) сидит час, другой и все ждет, когда же наконец на его голый, без наживки, крючок клюнет хоть какая ни на есть рыбешка!

Что надо делать, чтобы не оказаться в положении такого дурачка?

Не ждите, когда рыба клюнет, а время от времени подергивайте леску. Как часто надо дергать? Это определит ход лова в целом. Я, например, если клева вовсе нет; забрасываю леску и, ощутив интуитивно, что крючок на дне, считаю, мысленно до тридцати трех, а потом резко поднимаю удилище вверх. Если в это время хитрый лещ как раз и занимался обсасыванием моей наживки, считайте, что он готов — сидит на крючке!

Пускаю его в садок и, обновив наживку, снова забрасываю леску. Теперь мысленно считаю уже не до тридцати трех, а до двадцати одного. Допустим, второй лещ попался. Третий заброс идет при счете до шестнадцати. Если и на этом счете вытаскиваю леща, понижаю счет до тринадцати. Можно дойти до семи. Даже до трех! Перестали лещи попадаться — иду обратно к тридцати трем. Неудача — считаю до пятидесяти восьми и даже до девяноста девяти. Сосчитал девяносто девять раз по девяносто девять, а лещей и в помине нет,— тогда уж не шлепай, дружок, попусту губами, как старуха, перебирающая четки, а снимайся с якоря и уходи с этого проклятого места! Мы так и поступили.

Целый час я вел мысленный счет, но вместо порядочной рыбы на крючок ко мне попался за все это время один завалящий ершик, но размером еще меньше того, которого вытащил Тази.

Терпение мое лопнуло.

— Надо перекочевывать. Неудачное место!

Никто не стал возражать хозяину лодки. Мы быстро и шумно собрались, вытащили кормушки, подняли якорь и, спустившись по течению метров на двести ниже, облюбовали новое уютное местечко.

Увы, оно оказалось не только таким же неудачным, как и первое, но и опасным. Я еще только разматывал леску, как Тази с ужасающим спокойствием сказал:

— Попался!

— Да ты, наверно, за кормушку зацепил! — бросил ему Мухаметша.

— Ох, если бы за кормушку!

Я поспешил закинуть свои удочки. Между тем Мухаметша стал браниться так, как умеет браниться только он,— смачно, образно и непристойно. Изо всей его полнозвучной тирады я могу здесь воспроизвести лишь три конечных слова:

— Пропади все пропадом!

Неужели у него крючки зацепились за корягу? Тогда придется опять на новое место переходить! Вот не было печали...

Не обращая внимания на обескураженных моих товарищей, делаю заброс и, держа в руке удилище, мысленно считаю: раз... два... три, тридцать три. Вздерг!

И тут я громко повторил те слова, которые только что вылетели из уст Мухаметши! И мой крючок крепко засел!

Мои друзья разом вздохнули с видимым облегчением. Беда стела общей. Мухаметша сказал тоном профессора-медика, который сообщает родственникам больного роковой диагноз:

— В этом месте лежит коряга размером со сказочного дива. Наши крючки в ней!

С тем же ужасным спокойствием Тази добавил:

— Мои там и останутся. Уже оборвались.

— Мои тоже! — сказал Мухаметша.

В этот миг лопнула и моя леска. Да, надо поскорее отсюда убираться.

— Тази, снимайся с якоря! — скомандовал я.

— Погоди, только кормушку подниму.

Но и кормушка тоже оказалась в цепких объятиях «дива». Мешок, прикрепленный к миллиметровой капроновой леске, не вытаскивался и не обрывался. Тази тянул-тянул,— а он ни с места. Попробовал дергать то вправо, то влево — никаких признаков движения. Вдруг он насторожился.

— Братцы, это не коряга, это рыба. Кормушку сглотнула огромная рыбина. И не отдает!

— Может быть, это не рыба, а белый медведь? — сказал Мухаметша.

— Я не шучу. Она трепыхается. На, возьми сам, убедишься!

Тази не успел передать Мухаметше конец капроновой жилки от кормушки, как та сама собой стала подниматься со дна реки.

— Отцепилась!

— А ты говорил — рыба!

— Даю слово, была рыба!

Всплывшая кормушка оказалась наполовину пустой. Но что ее держало на дне, мы так и не могли определить.

Я сказал:

— Будем считать это происшествие нашим коллективным бредом. Выбирайте якорь, и так сколько времени потеряла!

Стали выбирать якорь с того конца, где сидел Тази, а он не выбирается — тоже зацепился!

— Теперь ты, наверное, скажешь, что сом заглотил наш якорь?
– сказал Мухаметша, обращаясь к Тази.

Плохие шутки. Крючок или кормушку можно еще оборвать. А якорь?! Нельзя же так просто, за здорово живешь, оставлять на дне такую дорогую штуку, как якорь, да еще с канатом из капрона! Если не осилим втроем, придется включать мотор и тащить.