Рыцарь-призрак
Шрифт:
Я подавил тошноту и собрал все силы, чтобы продолжить как ни в чем не бывало:
— Ну и?..
По поводу такой несообразительности Элла вздохнула:
— Лонгспе скончался совершенно внезапно, и все подумали, что его отравили. Но доказать этого не могли, пока не нашли крысу! Она была сплошной мышьяк!
История эта ей явно нравилась. Мне же — нисколько. Убийцы, убиенные. Что сталось с моей жизнью? На одну минуту я нарисовал себе, что в саркофаге покоится вылинявший и окаменевший Бородай. Но взгляд на темные окна церкви напомнил мне, что сейчас у меня действительно имеются другие печали.
Церковные служки зажигали за алтарем свечи, а снаружи Стуртон, по всей видимости, уже подыскивал окно, откуда он мог бы меня столкнуть. И в это самое время я беседую о мертвых рыцарях и отравленных крысах с девчонкой, с которой едва знаком.
— Ты должен его вызвать! — шептала Элла. — Как только мы останемся одни!
Хористы начали петь. Их голоса отзывались в темной церкви так, словно пела она сама.
— Одни? И как ты себе это представляешь? — шепотом спросил я. — Собор после вечерней мессы закрывается!
— Ну и что? Пусть нас закроют.
— Закроют?! Час от часу не легче!
Не говоря ни слова, Элла схватила меня за руку и потащила по северному проходу. Позади меня Ангус запевал свое соло, которое разучивал по утрам перед зеркалом в ванной. Но Элла остановилась перед дверью из темного дерева, обшитой железными гвоздями. Она нажала на ручку, бросила быстрый взгляд направо-налево и открыла ее. Помещение за ней было едва ли больше шкафа. Элла втолкнула меня вовнутрь и закрыла за нами дверь.
— Отлично, правда? — услышал я ее шепот. — Это показал мне один хорист.
— Ну, для чего? — Я начал нервничать оттого, что торчал с нею в таком тесном помещении в темноте.
— Он хотел меня поцеловать. — Нельзя было не услышать отвращение в Эллином голосе. — Но, к счастью, я сильнее их всех.
Я был рад, что в темноте она не видит, как я покраснел. Я как раз представлял себе, каковы на ощупь ее волосы.
Пение хористов проникало даже через закрытую дверь. Ангус утверждал, что своим голосом он мог заставить разлететься на куски стакан, но доказательства этого он нам со Стью так и не привел.
— Здорово звучит, правда? — прошептала Элла.
Не уверен. С тех пор как Бородай ворвался в мою жизнь, мне хотелось громкой музыки, а не мира во всем мире. И тем более меня удивляло, что без конца ввязывавшийся в драки и при каждой игре в регби терявший самообладание Ангус выдавал такие ангельские гармонии да еще получал при этом удовольствие.
— И как ты только можешь разгуливать в этом идиотском балдахине? — спросил я его, впервые увидев, как он напяливает на себя свое облачение (сам я только что провалился на приемном прослушивании в хор).
— Уайткрофт, тебе этого не понять! — только и ответил Ангус с улыбкой сострадания — и счистил собачью шерсть с зеленой ткани.
Видимо, он был прав, и это, к несчастью, распространялось не только на одежду хористов. В девчонках я определенно ничего не смыслил, и ожидание с Эллой в темном закутке выводило меня из равновесия почти так же, как и глухое нашептывание Стуртона.
— Да, да. И правда, звучит недурно, — пробормотал я и поспешно поджал локти, задев Эллину руку.
«Что ты здесь забыл, Йон Уайткрофт? — думал я. — Ты что, хочешь на полном серьезе выставить себя дураком, пытаясь разбудить мертвого рыцаря?»
Вечерняя месса длилась около часа, но мне показалось, что прошел целый год, когда наконец пение и орган замолкли и вместо них до нас долетел звук шагов и приглушенного смеха.
Они уходили.
Мы слышали, как закрывались двери, слышали одинокие шаги ключника, выключавшего свет, а после этого — ничего, кроме тишины.
Мы были в соборе одни.
Один на один с мертвецом.
VII
Мертвый рыцарь
Когда Элла приоткрыла дверь, в воздухе пахло расплавленным воском, и создавалось впечатление, что пение хористов все еще висело между колоннами.
Темнота делала собор еще больше. Казалось, ночь по-настоящему пробудила его к жизни, к его совершенно особенной жизни, и меня не удивило бы, если бы один из святых спустился со своего подеста и спросил бы нас, что мы, во имя дьявола (ах нет, скорее все же во имя Господа), в такой час здесь делаем.
«Как что? Выставляем себя на посмешище!» — думал я, пока Элла впихивала мне в руку карманный фонарик, который предусмотрительно захватила с собой. У нее, очевидно, все еще не было никаких сомнений относительно нашего плана.
— Как ты думаешь, — спросила она, направив луч фонарика вдоль колонн, — не подождать ли нам до полуночи? Цельда говорит, большинство призраков до сих пор предпочитает являться именно в этот час.
— До полуночи? — Я посмотрел на часы.
Оставалось еще почти четыре часа!
— Ну ладно! — сказала Элла. — Давай его вызовем сейчас. Идем.
«Подумай о Стуртоне, Йон! — размышлял я, ковыляя за ней. — Вряд ли что-нибудь может оказаться хуже!»
Снаружи через облака уже, видно, прокладывала себе дорогу луна. Ее свет падал на изображение Лонгспе и делал камень почти белоснежным. У него и в самом деле был вид, будто он спит. Ладонь в перчатке — на рукоятке меча, словно он только что выпустил его из рук.
Элла одобрительно кивнула и отошла на несколько шагов назад.
Ну давай, Йон. Она тебе никогда не простит, если ты по крайней мере не попытаешься.
Я подошел к саркофагу так близко, что мне стоило только вытянуть руку — и я бы дотронулся до перчатки Лонгспе.
— Йон! — прошептала Элла. — Это ведь рыцарь! Ты должен встать на колени!
На колени?
Этого еще не хватало… но я все же опустился на колени.
— Меня… хмм… меня зовут Йон Уайткрофт.
Мой голос, казалось, терялся в тишине и, как я ни силился говорить басом, оставался тоненьким голоском одиннадцатилетнего мальчика.