Чтение онлайн

Меня. Нас, Джейн.

Доброй ночи.

Я вырываюсь из сна с одной мыслью: больше вовсе не смыкать глаз, пока не умру. Кошмары отравили мою кровь, дурманом заполонили рассудок. С мокрым лбом, колотящимся сердцем я, резко сев на тюремной койке, вглядываюсь в темноту, но вижу по-прежнему ее. Джейн.

Мертвое лицо ее гладят чьи-то руки — мои ли, чужие? Я ли держу ее, тлеющую, в объятьях — или другой? Чей голос шепчет ей: «Вернись»? Преподобный Ларсен, преподобный… Как глуп я был, что не воззвал к нему раньше. Как он нужен мне сейчас; если бы только он мог услышать крик о помощи сквозь разделяющий нас город. В день, когда священник приходил уверять меня в моей собственной невиновности, я спал хорошо и крепко. То был последний раз, когда я так спал; вскоре сны вернулись, став ярче, подробнее. А недоуменный гнев отца, равно как и горькие слезы матери, окончательно сделали существование невыносимым. После того, как родители навестили меня в заключении, душа моя потеряла последнюю опору. Я умолил шерифа более не пускать их. До виселицы. Она маячит впереди, а если нет, я избавлюсь от жизни сам или помогут обозленные горожане.

Я один; прочие камеры пусты. Вчера вечером забрали двух грабителей, чтобы везти в Сакраменто, сегодня выпустили последнего дебошира, подравшегося в порту. Ночной рейнджер коротает время в участке, нет и начальника тюрьмы. В сомкнувшейся тишине я много бы отдал, чтобы услышать храп, собачий лай, пьяное пение с улицы — хоть что-то. Живое, настоящее, что-то, что напомнило бы: я на земле, я не низвергнут в преисподнюю Алигьери, о которой наивно помышлял. Впрочем, я мечтал о Седьмом круге. Ныне же я вмерзаю в лед Девятого.

«Лед, не искра…»

Слова — уколом в висок, жар — волной по спине. Голос наполняет безотчетным ужасом припоминания; я будто слышал его не раз, будто должен узнавать, будто, если попытаюсь, вспомню даже имя того, кто говорит. Но пока имя в голове лишь одно. Люцифер. Сатана. Вот-вот он снова овладеет мной. Хорошо, что мне некого убить здесь.

Закрываю лицо руками, потными и трясущимися. Тру виски, качаюсь из стороны в сторону, крещусь — и голос уступает, уходит. Я свешиваю с койки ноги, нетвердо встаю, бреду к окну. Они надежные здесь: помимо решеток толстые внешние стекла, через которые не пробраться сквозняку. И все же там, в прямоугольнике ясного неба, я надеюсь найти если не прохладу, то успокоение.

Звезды яркие, обманчиво близкие. Я вспоминаю, как смотрел на них из сада с Джейн и как неуклюже пытался блистать астрономическими знаниями. Она слушала с выражением, которое я принимал за любопытство, но теперь, вспоминая, назвал бы скорее ласковым сочувствием. Удивительно… чем больше я думаю о Джейн, чем больше воскрешаю общих минут, чем больше терзаюсь горем, — тем дальше она, тем больше напоминает образ одного из любимых маминых «венецианцев» или героиню полузабытой книги. Может, так со всеми, кого мы убиваем? Впрочем, преподобный не верит, что я убийца, шериф тоже. Верю ли я? Могу ли…

Темный росчерк. Еще один. Еще. Тени мелькают на синем полотне, мечутся, чертя в небе линии. Неосознанно считаю: шесть. Приглядываюсь: нет, не птицы, хотя двое напоминают птиц. Я отчетливо различаю на могучих человечьих корпусах головы, увенчанные клювами, вижу раскинутые крылья и странные стопы. Прочие незнакомцы ближе к зверям, парят без крыльев. Кто это? Циркачи веселят горожан? А может, продолжается сон, откуда я так и не вырвался?.. Одна тень замирает совсем низко над тюремным двором. Под немигающим взглядом, взглядом зеленых волчьих глаз, третья догадка сковывает меня смертельным холодом, потом огнем.

Демоны. За мной явились демоны самой Ночи.

Тень — впрочем, уже различимая фигура — висит на месте. Ветер играет шерстью, острые уши настороженно прижаты. Дергается нос: человекоподобный волк пытается что-то учуять. В мерном дыхании вздымается могучая, как у древних атлетов, грудь. Надо спрятаться. Потеряться во мраке, вовсе забиться под койку, молиться. Может, убежище спасет от посланников, мечущихся за окном? Они ищут что-то или… кого-то?

Поздно. Волк щерится. Мгновение — и он бросается.

Ноги подводят — падаю, не достигнув двери. Сыплются осколки: тварь разбила стекло, сунула сквозь решетку мускулистую руку, сотрясает прутья. На шее дырявая монета светится красным, лязгает при каждом рывке. Я отползаю назад; отчаянный крик умирает в немоте. Никто не поможет. Шерифа нет, рейнджер спит, спит город. Никто не помнит, что я здесь, а утром не узнает, что за мной приходили. Найдут ли хотя бы кости?

Сверкают звериные глаза. Рычание вырывается из оскаленного рта:

— Это ты… ты… я чую… прими настоящий вид!

В потоке грязной брани различаю эти обрывочные фразы. Пылающий взор не дает усомниться: обращены они ко мне. Решетка дребезжит, ходит ходуном, но держится, хлипко хранит от чужой ярости. Сухо в горле, сердце как искололи иглами, саднят колени. И сколько бы я ни озирался, в камере ни одного предмета, способного стать оружием. Я обречен.

— Убирайся, нечистый! — Едва узнаю свой сиплый голос. В прошедшие дни я почти не говорил. — Убирайся! — Быстро крещусь. — Сгинь! Сгинь!

Прут отгибается. Волку еще не влезть, но он удваивает напор на решетку, продолжает рычать проклятья. Он не просто голоден или не голоден вовсе. Он… ненавидит меня, так, будто это его невесту я убил. Будто я заслуживаю чего-то худшего, чем ад, чем…

— Эйро! Что ты там делаешь?!

Другой голос — выше, выразительнее — прорезает шум. Он напоминает орлиный клекот, как напоминает орла тварь, появившаяся у окна. Серебристые глаза вспыхивают в сумраке. Покрытая оперением рука уже сжала плечо волка.

— Остановись сейчас же! А ну! Эйро! Арррх, ты…

Его толкают. Что-то падает, будто уронили груду железа. Волк начинает бороться со своим… товарищем? Судя по тому, какой удар орел получает в грудь, двое могут быть и врагами. Так или иначе, стычки мне достаточно, чтобы отползти из прямоугольника света, дальше от решетки. Я добираюсь до койки, забиваюсь в угол за ней, почти жадно вдыхаю пыль с немытого пола и ощущаю ее привкус на искусанных губах. Пусть они забудут обо мне. Пожалуйста, пусть.