Чтение онлайн

— Без которых рыцарство давно выродилось бы.

— Вам придется немного подождать, капитан. Хочу собрать свое воинство, чтобы понять, сколько же у меня осталось клинков.

— Принца де Конде это может заинтересовать, — признал гонец, — поскольку наем новых воинов всегда обходится дорого.

Спустя минут десять к вилле вернулись лейтенант Гордт со своими двадцатью оставшимися в живых швейцарцами. Столько же баварцев и с полтора десятка швейцарцев удалось собрать по хуторским усадьбам — одни из них зажимали руками окровавленные повязки, другие уже развлекались с немолодыми хозяйками дворов.

Женщины воспринимали эти коллективные страсти с абсолютным безразличием. Месяц назад наемники испанцев перебили их мужей и такое вытворяли с ними, что теперь оставшиеся в живых, кажется, потеряли всякий интерес к тому, что проделывают с их телами эти озверевшие мужчины-чужестранцы. И коль ни одна из них на насилие со стороны его воинов не пожаловалась, у Гяура не было основания укорять своих храбрецов ни в легкомыслии, ни в своеволии. Хотя обычно грабежи и насилие он пресекал самым жестким образом.

Выстроив остатки отряда — большая часть его полка наемников помогала сейчас отряду Сирко, действовавшему неподалеку от Дюнкерка, Гяур молча осмотрел их. Многие солдаты едва держались на ногах. Изорванные мундиры, кроваво-грязные повязки, запыленные, состарившиеся лица.

— Еще один бой мы с вами выиграли, — переводил сказанное им на немецкий лейтенант Гордт. — Все вы сражались как истинные храбрецы. Я не король, чтобы осыпать вас чинами и милостями, зато, в отличие от короля, могу, стоя на коленях, поклясться на Библии, что Европа не знает более храбрых воинов, чем вы.

Солдаты выхватили кинжалы и ударили ими об измятые кирасы — обычное проявление чувств наемников, заимствованное ими от римских легионеров.

Передав командование отрядом лейтенанту Гордту и осчастливив свое воинство двумя сутками отдыха в обществе местных красавиц, Гяур отправился в ставку.

Предусмотрев, что в седле преодолеть такое расстояние полковнику будет сейчас трудновато, капитан приказал заложить трофейную карету, в эскорте которой оказались Хозар и двое сопровождавших его, де Пловермеля, драгунов.

Оставляя усадьбу, князь приоткрыл дверцу и, высунувшись из кареты, еще раз мрачно осмотрел поле боя. Живые прохаживались между убитыми с усталостью людей, которым предстоит нудная и тяжелая работа, превращавшая их из воинов в могильщиков.

«Представь себе, что с таким же омерзением, проклиная и мародерствуя, они тащили бы тебя сейчас к наспех вырытой яме, — подумалось полковнику. — Странно, что тебе удалось уцелеть. Врываясь в виллу, ты, по существу, обрекал себя на гибель. Какая же сила спасла тебя, оставив в живых одного-единственного из всех, кто там сражался?!»

— Я много слышал о вашей храбрости, — проговорил капитан. — Теперь получил возможность убедиться. Говорят…

— Что там еще говорят? — резко поинтересовался Гяур, не отводя взгляда от полусгоревшей виллы.

— Что вы совершенно лишены чувства обычного человеческого страха. И хотя являетесь полковником, командиром полка наемников, сражаетесь всегда в первых рядах.

— А что еще остается делать, чтобы развеивать тоску человеку, напрочь лишенному «обычного человеческого страха»? — горьковато ухмыльнулся князь.

Весь следующий день отряд Хмельницкого провел в стычках с польскими разъездами, цель которых была — перехватить его уже на подходе к Сечи. Теряя людей, полковник прорывался через скованные тонким льдом притоки Днепра, исчезал в густом снежном тумане степных балок, отсиживался в прибрежных камышах, с боем переправлялся через поросшие ивняком речные лиманы.

И лишь у самого острова Буцкого — на котором, как утверждал их проводник Ордань, стояли теперь лагерем жалкие остатки запорожского братства, — полковнику наконец-то удалось смять и развеять последний заслон, составленный из реестровиков Корсунского полка (у которых не было особого желания вступать в схватку), и окончательно уйти от погони.

Ордань оказался прав: сечевики действительно зимовали на Буцком, и собралось их там чуть больше двух сотен. Но это был костяк запорожского рыцарского ордена, и от того, примет он беглого полковника-реестровика или же потребует оставить остров и искать себе иное пристанище, зависело слишком многое, чтобы отнестись к встрече с сечевиками, как к обычной, случайной встрече с казачьим отрядом.

Полковник оставил своих спутников на небольшой, обрамленной деревьями и кустарником, косе и пешком, без коня, приблизился к воротам небольшого казачьего форта, за валами которого виднелись острия частокола и скрепленных между собой повозок.

— Кто такой, что-то я никак не признаю тебя?! — сурово спросил его приземистый кошевой атаман, взобравшись на вал у ворот и одной рукой держась за эфес турецкого ятагана, другой опираясь на ствол привратного фальконета.

Вся остальная казачья братия тоже не узнавала стоявшего перед воротами с оголенной головой полковника, поэтому мрачно посматривала то на него, то на укрывавшихся на косе казаков, которые оставались под командой сына Тимоша.

— Я — полковник Хмельницкий! Вот уже несколько суток я пробиваюсь к вам через заслоны коронного польского войска и корсунцев-реестровиков.

— Слышали о таком, Хмельницком, слышали! Говорят, неплохой был казак, в походы ходил, у турок в неволе пота соленого испил.

— Так оно, братья, и было!

— Но что-то в последнее время сторониться начал Сечи и казачьего братства нашего, — с нескрываемой иронией басил кошевой.

— Еще бы: из рук самого короля чины получает! — подбросил хвороста в костер какой-то тщедушный казачишка-отрок, изорванная свитка которого была наброшена на такую же изодранную рубаху — все нажитое им за время славных походов.