Чтение онлайн

Я вернулась домой, и сердце мое разрывалось от боли, и муки. Миссис Ленард засуетилась и заметалась, потом позвонила миссис Ротлэнд. Та, услышав, что сын ранен, кинулась утешать встревоженную невестку, хотя сама, может быть, больше нуждалась в утешении. Она все сделала правильно, её не в чем было упрекнуть. И меня тоже не в чем было упрекнуть. Разве я виновата? И лошадь моя тоже. Это просто ужасное стечение обстоятельств. И я вспомнила, как грубо и жестоко разделались с лисой, и как сочувственно отнеслись к лошади.

Ночью я едва не надумала повеситься, но миссис Ленард не отходила от меня ни на шаг.

На следующее утро проявились последствия моего падения. Один бок у меня весь был в синяках и кровоподтеках, я не могла шевельнуть ни плечом, ни бедром. И спала беспробудно, словно не выспалась годами.

Иногда я выплывала из черного марева сна, и меня подстерегала боль, затаившаяся в уголке сознания. Но болело не плечо и не израненный бок; боль сидела гораздо глубже. Она пронизала сердце, хотя то и билось как прежде, пронзила мозг, который все-таки думал, но что-то в них все же сломалось. Я просыпалась от страшной боли, смотрела на часы и снова проваливалась в бесконечный глубокий сон. Потом вдруг опять просыпалась, снова смотрела на часы, и чувствовала, как трещит и ломается что-то внутри, и словно заглядывала в длинный темный коридор, в пустоте которого до конца моих дней будет перекатываться ужасное эхо.

Миссис Ленард чем-то все время поила меня. Уже в сумерках, открыв глаза, я увидела миссис Ротлэнд и сразу спросила:

– Как Марк?

И она ответила:

– Все так же.

Мне следовало расспросить её, но сознание снова затмилось и я погрузилась в путаницу безумных снов. Только в пятницу днем, почти через сорок восемь часов, я окончательно проснулась. И сразу поняла, что пропустила назначенное время. «Фландрия» отправилась в плаванье без меня.

С этого момента все пошло почти нормально. Спать я не могла из-за боли в плече и спине, и даже не могла закрыть глаза, потому что сразу появлялся Фьюри. Стоило смежить веки, и я вновь видела его. Пожалуй, не стоит описывать, какие мысли меня одолевали. Но чуть позже в комнате опять оказалась миссис Ротлэнд, и я снова спросила:

– Как Марк?

– Примерно так же. Не приходит а сознание.

– Что говорят врачи?

– Что остается только ждать. А как ты?

– О, мне уже лучше.

– Может, поешь немного?

– Нет, спасибо.

К вечеру Марк пришел в себя, и миссис Ротлэнд вернулась из больницы воспрянув духом. Опасность не миновала, но врачи надеются, что Марк пойдет на поправку.

– Первым делом он спросил, где ты, Марни, и был очень рад, что ты не так сильно пострадала.

На следующий день я встала, пока миссис Ротлэнд не было, кое-как оделась и принялась бродить по дому. Спина и бедро посинели, но боль несколько стихла. Миссис Ленард нашла меня в конюшне и пыталась увести в постель, но я не пошла. Я все утро просидела там, пока не вернулась миссис Ротлэнд. Тогда я, прихрамывая, побрела в дом обедать. Она сообщила, что обещала Марку привезти меня, как только я поправлюсь. Я сказала, что поеду завтра. Вечером, перед ужином, мне пришлось зачем-то зайти к нему в спальня, и там в углу верхнего ящика в его туалетном столике лежали ключи…

За ужином миссис Ротлэнд показала цветы:

– Это от садовника Ричардса. Он принес их для тебя, а особенно подчеркивал, что они из его собственного сада.

– Спасибо.

Я долго молчала. Раньше у меня все сжалось бы внутри при одной мысли об ужине наедине с миссис Ротлэнд, но теперь для таких чувств не осталось места. Случившееся застыло во мне и отвердело, словно каменный истукан.

Через некоторое время миссис Ротлэнд заговорила опять:

– Это напоминает мне один ужин с Этель. Ты ничего не имеешь против того, что я вспоминаю Этель?

– Нет…

– Марк был в отъезде, за восемнадцать месяцев до этого умер его отец Марка. Я тогда только продала наш дом, большую часть мебели и собиралась переезжать в Лондон. И вдруг возникло ужасное ощущение, что больше незачем жить. Я вдруг почувствовала, что обрываю все корни. Я не могла жить в Лондоне, я больше не могла жить вообще. Хотелось только спокойно умереть. Я напросилась к Этель на ужин, потому что не могла оставаться одна, нуждалась в сочувствии и понимании.

– И она их вам дала?

– Уже по дороге я поняла, что есть такая боль, с которыми нужно справляться самой, потому что никто другой не поможет. У меня был именно такой случай. Нельзя ждать, что человек в двадцать пять поймет ужасное одиночество, которое овладевает тобой в пятьдесят пять.

– Дело не в возрасте. В детстве вы никогда не чувствовали себя одинокой?

Миссис Ротлэнд задумалась.

– Тогда это было совсем иначе.

Я не успела спросить, почему сегодняшний вечер напомнил ей ужин с Этель – она сразу сменила тему. Тогда я задала другой вопрос.

– Марк когда-нибудь говорил с вами обо мне?

– Обсуждали ли мы тебя? Нет, я такого не припомню.

– И никогда не говорил, что мы не слишком ладим?

– Нет… А вы действительно не ладите?

– Да, бывает.

Она вертела рюмку, не глядя на меня.

– В основном по моей вине, – добавила я.

– Ну, это уже похоже на шаг к примирению.

– О, это не просто ссора. Боюсь, все гораздо глубже.

– Надеюсь, ты сумеешь с ним поладить, Марни, неважно, чья вина – твоя или его. Он просто не вынесет ещё одного поражения.

– Поражения?

– Да, конечно. Разве смерть Этель – не проигрыш? Марк рассматривает её и как поражение в любви… Он из тех, кто всю жизнь готовы рисковать. Он невероятно упрям и своеволен, но в то же время ужасно раним. Смерть Этель стала для него тяжелым ударом. Полюбить снова, так быстро… Такое не часто случается.

Мне стало неловко, но я спросила:

– Марк не говорил, что собирается делать с фирмой?

Миссис Ротлэнд все так же вертела рюмку.

– О том, что хочет принять предложение «Гластбери»? Да, говорил. И я убедила его продать фирму.

– Но почему? Разве семейная фирма для вас ничего не значит?

– Куда меньше многого другого. Марк никогда не поладит с Холбруками. Ему не хватает гибкости. Всем станет лучше, когда они расстанутся.

– Холбрукам это вряд ли понравится.

– Только потому, что это произойдет таким образом. Марк чувствует себя ответственным за персонал и потому и вел переговоры. Насколько я знаю, никто не пострадает.

Никто не пострадает… Я подумала, что это похоже на эпитафию. Никто не пострадает, кроме меня, и Фьюри, и Марка, и моей мамы, и, наконец, его…