Чтение онлайн

Разрыв

Разногласия становились все более ожесточенными, пока не дошли до радикального разрыва.

Как я уже упоминал, во Флоренции мы получили неутешительный ответ на наш «Документоне» и потребовали отставки руководства. Как только мы снова встретились в Турине, внутренняя дискуссия возобновилась с новой силой. В тот момент мы, заключенные, чувствовали себя больше снаружи, чем внутри организации: униженные и оскорбленные руководством, которое даже не рассматривало наши оценки и требования.

Тогда мы решили сделать этот кризис достоянием общественности, хотя и в довольно косвенной форме, через последнее коммюнике, зачитанное в зале суда на апелляционном процессе в Турине.

Посторонние в то время считали, что мы, члены исторической группы, находящиеся в тюрьме, больше не в состоянии вникать в суть политической дискуссии организации. По их мнению, конкретные стратегические решения, которые необходимо было принять, и организация военных кампаний, которым они придавали гораздо большее значение, чем всему остальному, больше не могли нас касаться. По сути, они хотели низвести нас до задачи общей теоретической разработки и чисто культурной поддержки. От этой роли мы решительно отказались: не только потому, что не хотели быть замороженными, но и потому, что, по крайней мере, в отношении меня, я чувствовал, что путь, выбранный исполнительной властью, может привести только к дезинтеграции и катастрофе.

Что касается наших коммюнике, то ничего не произошло. Президент дал нам спокойно их прочесть, вероятно, недовольный тем, что наши внутренние разногласия начинают выходить наружу.

На судебном фронте, однако, был вынесен приговор, который приговорил меня к пятнадцати годам: десять за создание вооруженной группы и пять за все, что я сделал как бригатист. Кроме того, я получил еще один приговор — шестнадцать лет за различные безобразия в заявлениях, которые я сделал во время суда.

Таким образом, я окончательно понял, что слова беспокоят власть имущих гораздо больше, чем грабежи и нападения.

Тюрьма была нашей большой проблемой в то время. Как только суд закончился, я пережил дни большой неопределенности: я боялся, что меня отправят обратно в Асинару, где я получил несколько писем с угрозами от охранников тюрьмы, которые, называя свои имена и фамилии, писали мне: «мы ждем тебя», «как только ты вернешься, мы устроим тебе вечеринку» и прочие любезности.

Когда эскорт карабинеров прибыл для перевода, никто ничего не сказал. Тиитто казался окутанным величайшей тайной. Из Турина на микроавтобусе нас отвезли в Геную. Там, на площади перед портом, нас посадили на военные вертолеты, и начался долгий перелет через всю Италию, который в моем случае тоже был невероятным путешествием. Потому что вертолет, в котором я находился, загорелся, и мне пришлось приземлиться на поле очень испуганного фермера, который не понимал, что происходит.

Дело в том, что нам удалось прибыть в пункт назначения, и я обнаружил, слава богу, что нахожусь не в Асинаре, а в новой супертюрьме в Пальми.

Там же были собраны автономисты, арестованные по всей Италии во время рейда 7 апреля 1979 года.

В действительности, я нашел Тони Негри, Эмилио Весче, Оресте Скальцоне, Либеро Маесано и других.

Наибольшее удовольствие мне доставила встреча со Скальцоне, с которым меня связывала дружба, пусть и не очень крепкая. Первое впечатление, которое я испытал, увидев его снова, было впечатление человека, который очень болен: он был чрезвычайно худ и, несмотря на то, что он имел обыкновение натягивать три, четыре, даже пять джемперов друг на друга, он всегда выглядел худым и жилистым.

В 69-70 годах мы стояли бок о бок в Милане на всех демонстрациях и на десятках собраний.

Я очень уважал — и до сих пор уважаю — Оресте, потому что он был очень великодушен и всегда готов взять слово даже в самых сложных ситуациях. Я помню очень трудное собрание в Statale, когда мы, представители Пролетарской левой, объединились с товарищами из Potere Operaio, чтобы противостоять тотальному контролю Капанны и «Катанги «22 над университетом. Мы единогласно назначили Скальцоне тем, кто будет говорить от имени всех нас. И он проявил героизм, поскольку ему удалось долгое время удерживать свою речь-контраргумент: ведь это было не просто выступление среди рева, а сопротивление пинкам и ударам, которые свирепые «катангцы» наносили оратору сзади, чтобы заставить его потерять нить своей речи.

Последний раз я видел его, наверное, в 72-м году. Это была случайная встреча, во время которой он упрекнул меня, с той сладкой и немного мечтательной воздушностью, с которой он был способен излагать даже самую серьезную критику, в том, что я преждевременно распустил группу Sinistra proletaria. Я ответил, что больше не существует условий для того, чтобы продолжать деятельность неопределенной организации, открытой всем ветрам в глубоко изменившейся социальной ситуации. Он выслушал меня без видимого убеждения, но через некоторое время Potere operaio тоже столкнулась с теми же трудностями.

В Пальми отношения между бригадирами и автономистами не складывались. В некоторых случаях, например, между Франческини и Негри, даже были конфронтации. Как я уже говорил, напряженность возникла, прежде всего, из-за того, что бригатисты подозревали некоторых лидеров автономии в попытке взять политический контроль над БР во время дела Моро. К этому добавлялось мелкое и крупное соперничество, а также основной контраст между предполагаемой политической ясностью автономистов и показным оперативным и военным потенциалом бригатистов.

Однако, чтобы ситуация в тюрьме Пальми не переросла в атмосферу чрезмерного напряжения, мы собрались вместе и решили создать унитарный лагерный комитет: состоящий из представителей различных политических групп заключенных, он должен был обеспечивать бесперебойное течение общей жизни. Комитет был принят всеми и функционировал почти всегда нормально: делегатом от БР был я, а делегатом от автономии от 7 апреля, кажется, Весче.

Мы ничего не знали о похищении судьи Д’Урсо[20]. Я помню, что уже был в Иетто и узнал об этом из ночных новостей.