Сабля Цесаревича
Шрифт:
— Ты ничего не знаешь о Леше! Он… ты не знаешь, какой он… Он никакой не бандит, и никогда им не был. Тебе все наврали, пойми ты это!
Оправившись от изумления, мама вновь перешла в наступление:
— Откуда ты знаешь, что не уголовник?! Ты знаешь, кто его родители, где он живет, с кем еще дружит?..
Было видно, что ей действительно хотелось узнать обо всем этом от сына. Но тот вынужден был лишь пожать плечами, что вновь подтолкнуло мамин гнев.
— Вот видишь! — грозно возвестила она. — Он тебе ничего не говорит, а про тебя все знает. Манипулятор!
— Неправда! — в полном отчаянии закричал Павел, но Людмила Алексеевна только махнула на него рукой. По ее щекам текли слезы, которых она, кажется, не замечала. А Паша не мог на них смотреть.
— Мама, ну как ты не понимаешь!.. — беспомощно произнес он.
Это почему-то вновь вызвало у матери приступ ярости:
— Это ты ничего не понимаешь! Почему ты ни разу его к нам не привел? Он не хотел? Боится, что мы с твоим отцом на него посмотрим и сразу раскусим?!
Этого Паша вытерпеть уже не мог.
— Он не придет, потому что ты так к нему относишься! — прокричал он прямо в лицо матери, после чего развернулся и выбежал из квартиры.
В ярости он не видел, куда идет, а очнувшись, обнаружил себя на Сенной. Машинально сев на любимую скамейку, с которой открывался лучший обзор на толпу, он погрузился в мрачные мысли, изредка поглядывая на прохожих.
Ничего тут не изменилось: по-прежнему озабоченные раздраженные люди, себе на уме, часто подозрительные или странные.
Павел отвел глаза.
— Не сердись на маму, — услышал он рядом с собой знакомый ясный голос с четкой дикцией.
— Ну как на нее не сердится, — досадливо буркнул Паша, не испытав ни малейшего удивления от неожиданного появления Алексея. На самом деле, он и пришел сюда, скорее всего, потому, что бессознательно надеялся на эту встречу.
— Ты ее сын, она очень за тебя боится, — продолжал мягко настаивать Леша. — Моя такая же. Посмотрел бы та нее в моем детстве, когда я хворал… И послушал бы…
Он улыбнулся — слегка грустно.
Пожарский уже успокоился от одного его присутствия, но счел своим долгом продолжить порицать мать — он же заступался за своего друга, который сидел рядом с ним…
— Она не должна была думать, что я дурак и свяжусь с кем-то опасным, — упрямился он.
Алексей тихо рассмеялся.
— Ты для нее всегда останешься неразумным ребенком. Даже когда у тебя собственные дети появятся.
Паша молчал.
— И потом, Павел, — продолжал его друг, — людям ведь свойственно, когда они смотрят на других людей, подозревать, что они хуже, чем есть. Иногда это правда, но чаще — нет. Твоя мама смотрит на тебя, и думает, что ты слабый и глупый. А ты про нее думаешь, что она несправедливая и ничего не понимает. Или вот эти люди…
Леша жестом показал на суетящуюся толпу.
— Кого ты видишь? — вдруг спросил он Пашу.
Тот вздрогнул — неужели друг знает и то, что он думает, когда сидит на этой скамейке? Знает, наверное…
— Людей, разных… Не очень хороших, в основном, — пришлось признать Павлу.
— Хочешь посмотреть на них моими глазами? — тихо спросил Алексей.
Паша нерешительно кивнул, понятия не имея, о чем говорит его друг.
И тут же увидел…
Вернее, сначала у него разом изменилось настроение. Он как-то мгновенно успокоился, его покинули недобрые и причиняющие боль, словно куски бесформенного раскаленного железа, мысли. Ясный свет воцарился в его душе, да и вокруг словно бы все осветилось.
Павлу казалось, что он видит этот спокойный тихий свет воочию. Он разливался везде, он был в людях. Мальчик видел встретившихся влюбленных и ощутил их радость от этой встречи. И любовь, и радость он видел в распростершей объятия молодой маме, к которой бежала, восторженно смеясь, ее маленькая дочь. И в малютке пульсировало это ослепительное белое счастье. И чистую радость видел он в сидящей на соседней скамейке совсем ветхой старушке, подставляющей морщинистое лицо мягкому сентябрьскому солнышку.
Радость эта воистину была зрима, она проявлялась, как индивидуальный свет этих людей — родственный заполонявшему собою весь мир.
Свет был во всех на площади. Но — в разной мере. В ком-то сиял ровно и ярко, в ком-то — прерывисто, словно факел на сильном ветру. А в ком-то едва теплился.
Но он был и в бегающих в поисках покупок женщинах, в неторопливо пьющих пиво мужчинах, и в полицейских оперативниках под прикрытием, и в уличных торговцах, и даже в карманниках, мелких мошенниках и наркоманах.
При этом Павел поразился, что видит и слабости и даже зло этих людей — во всех этого было немало, хотя тоже в разной мере у каждого. Вот мимо прошел человек, душа которого была совсем темна — словно старое, закопченное, очень грязное стекло. Павел вздрогнул, разглядев внутри этого стекла копошащихся червей алчной жажды насилия и крови. Однако даже в этих страшных глубинах едва мерцал угасающий, бессильный, но — свет.
— Этот погиб, — скорбно сказал Алексей. — Сегодня он умрет. Совсем… А вот она не умрет, — он указал на старушку с соседней скамейки, которая, казалось, вечно собиралась подставлять свое старое измученное лицо ласковым лучам. — Уснет сегодня. Но не умрет.
Павел развернулся к другу и застыл. Теперь свет едва ли не ослепил его, хотя он странным образом видел в этом сиянии — и видел ясно — лицо Алексея. Хотя и оно изменилось чудесным образом — черты лица остались теми же, но стали какими-то… нездешними, величественно-мирными.
Правда, может, это всего лишь так упал солнечный свет, причудливо отраженный стеклами торгового центра?..
— Леша, ты… — пораженно прошептал мальчик.
— Все, хватит, — услыхал он голос друга, словно бы доносящийся из безмерного далека. — Рано тебе, долго не выдержишь.