Чтение онлайн

Поодаль, между деревьями, виднеется здание с высокими окнами. Улица перед клиникой пуста, лишь какой-то господин, в пенсне и в высокой шапке, входит в парадное. Поммер, подавляя возбуждение, смотрит на деревья, на развалины и на клинику и говорит жене тихонько, доверительно, чтобы не услышали прохожие:

— Ты только не расспрашивай!

У Кристины этого и в мыслях не было. Она стягивает край платка со рта, чтобы муж получше ее расслышал, и отвечает так же тихо и доверительно:

— Не буду. Что мне спрашивать…

Эти слова жены удивительным образом действуют на Поммера, укрепляют его шаткое настроение. Всю долгую холодную дорогу из деревни в город он только и размышлял над тем, как относиться ко всей этой истории, как держаться в присутствии Анны. Его терзали совершенно противоречивые чувства — от гнева до жалости. Потому-то примирительная уравновешенность жены и действует на него успокаивающе.

Когда они, сняв верхнюю одежду, идут в сопровождении сестры милосердия вверх по лестнице, Поммер несет в руках баночку с медом, которую привез в кармане полушубка; он вдруг порывается спросить у жены что-то важное, но тут же спохватывается, замирает — говорить уже поздно, они возле палаты.

Сестра проводит их в палату и выходит, лишь заметив мягко, чтобы они не слишком утомляли больную разговором.

Анна лежит в кровати налево у двери. Ее бледное изможденное лицо наполовину закрыто одеялом. Она, видно, дремала, проснулась от скрипа двери и теперь широко раскрыла свои серые глаза. Безучастная, измученным взором смотрит она на родителей, стоящих у ее кровати, неуклюжих и неподвижных.

Анна протягивает матери из-под одеяла тоненькую руку с синими жилками. Кристина пожимает хрупкие пальцы дочери, так и оставляет их в своей ладони.

Поммер обхватывает запястье дочери, приветствие получается у него неуклюжим и неполным. Учитель пытается исправить дело банкой меда, которую он кладет на подушку рядом со щекой дочери.

Плечики Анны вздрагивают, она пытается улыбнуться; но это так и остается попыткой. Поммер хочет взять банку.

— Пусть лежит, прохладная, — с напряжением произносит Анна.

Поммер пристально смотрит на свою дочь, самую младшую, которая то и дело причиняет ему огорчения. Вот она, маленькая, хрупкая и беспомощная, больная духом и телом. Нетерпенье и любовь довели ее до этого. Слишком горячая кровь и чувствительная душа всему виною.

Что может сказать школьный наставник — осудить ее?

Молчать, будто ничто не касается его?

Или даже одобрить поступок, который ему чужд и непонятен?

Кристина сидит у кровати дочери и гладит ее по руке.

Какое жалкое это перебинтованное тело под одеялом, — думает Поммер.

— Раз уж это тебе в сердце запало… — начинает он медленно, взвешивая каждое слово, — я дам тебе в приданое телку, она будет хорошей молочной коровой. И у нас с мамой вначале, в свое время, не больше было…

Но дочь начинает плакать. Поммер удивляется и не может ничего сказать.

— Не плачь, — утешает мать. — Все наладится…

Дочь не слушает, плачет еще отчаяннее, подушка и желтая банка с медом все мокрые от слез.

Поммер сердито гладит бороду и выходит в коридор, оставляя Кристину с дочерью одних. В коридоре он останавливается за дверью в палату.

Пройдет, все пройдет!

Из палаты доносится сквозь плач:

— Мамочка… милая мамочка…

Поммер насупливает брови, пытаясь побороть жалость, горечь и смущение.

В эту минуту к нему подходит седоволосый человек среднего роста, любезно улыбается, подбодряюще касается его плеча рукой и входит в палату.

Немного погодя выходит Кристина, глаза ее в слезах.

Сколько воды сегодня пролито, — с тоскою думает Поммер.

— Доктор велел подождать его здесь, — говорит жена.

Поммер достает из кармана очки и надевает их: его вдруг начинает интересовать высокий белый потолок больницы в коридоре. Странно, как удалось вывести эти округлые своды? Вот бы кто-нибудь объяснил, как. Для новой школы такие своды, пожалуй, не нужны, в ней вообще не будет коридора, но кто знает, может, для чего-то еще пригодится знать это, жить еще немало.

Из палаты выходит доктор, такой же спокойный и улыбающийся, как раньше. Одну руку он кладет на плечо Поммера, другую — на плечо Кристины и провожает их к лестнице, ободряя улыбкой.

— Ничего страшного нет, — говорит он. — Опасность миновала, самое тяжелое ваша дочь уже перенесла. — Заметив недоверчиво-вопросительный взгляд Кристины, он спешит объяснить: — То, что она расплакалась, увидев вас, ничего не значит, это мелочь. Может быть, и лучше, что так случилось. Она все время лежала с каким-то каменным, ушедшим в себя взглядом. Возможно, слезы принесли ей облегчение, а это очень нужно для поправки. Теперь самое важное — воля, силы, упорство…

Последние слова врача находят отклик в душе Поммера. Вот, вот, разве это не то же самое, о чем он говорил всегда детям, и своим и ученикам? А если и не говорил, то во всяком случае думал так. Воля всегда на первом месте, затем следует все прочее, совершенно верно.

— Господин доктор… А не вздумает ли она вдруг… опять?… — в оцепенении спрашивает Кристина; она не договаривает, потому что слово это для нее и сейчас еще ужасно, она не может его произнести.

— Нет, этого больше не произойдет, — успокаивает ее доктор. — Не произойдет.

Дойдя до лестницы, доктор останавливается и говорит на прощанье:

— Анна должна побыть у нас еще с неделю. Окрепнет, естественно, так что мы сможем ее отпустить. К счастью, пуля задела только легкое, другие места серьезно не повредила… После больницы было бы самым лучшим, если бы Анна смогла отдохнуть какое-то время где-нибудь в глуши, подальше от города…

Поммер кивает, Кристина произносит благодарно:

— Да, да, господин доктор!

— Не беда, — улыбается доктор. — Молодая девушка, молодая кровь. В жизни многое бывает.