Сахарный немец
Шрифт:
– Король, одно слово,- гладит бороду Митрий Семеныч.
И правда: Зайчик взглянул на комфорку: корона!
Корона и есть!
И сам он пузатый король, и только кажется это, да так все говорят: поставь самовар!
Кажется всем: стоит самовар!
А в самом-то деле ведь он все сидит, да и встать-то не встанет, если никто не поможет, потому что у него короткие ноги и встать на них сам он не может, ну и ставит его Пелагушка или Фекла Спиридоновна, а он ведь... и сам бы поставиться мог!?..
– Ну вот убежать: это дело другое!
– промолвился Зайчик, заглядевшись на самовар.
Пелагушка вошла, вся покраснела, застыдилась брата: как никак охвицер, мать на отца поглядела, Митрий Семеныч на мать.
– От судьбы, Микалаша, никуда не уйдешь, нет, уж лучше терпи помаленьку да почаще Богу молись!
– сказал вдруг Митрий Семеныч.
– Да, да, Микалаша, куда убежишь?.. В темный лес?
– всполохнулась Фекла Спиридоновна.
– Да что вы такое подумали?
– смеется Зайчик.- Я говорю, что самовар убежать всегда может, и вспомнил, как он скоро поспел, когда я приехал.
Отец закатился смехом, и все лицо у него обдало искрой:
– Коро-оль!
Фекла же Спиридоновна не подошла, а подплыла к Зайчику, схватила его за вихорки, притянула к себе и крепко припала к губам:
– Шутник мой, Миколенька,- нас только, стариков, напугал... А мы-то подумали...
– Нет, батюшка... оттуда я убежать не могу,- не улыбнулся Зайчик, но на лицо просветлел.- ты знаешь, батюшка, где теперь эта книга, о которой нам говорил Андрей Емельяныч?..
Митрий Семеныч на Зайчика смотрит во все глаза, как будто не узнавая сына, Фекла Спиридоновна застыла с полным блюдцем в руке, Пелагушка уставилась прямо Зайчику в нос.
– Она там!..
– Мудреный ты, Микола, стал, да это неплохо,- сказал Митрий Семеныч.
– Все лучше, чем дурак или озорник!
– прибавила Фекла Спиридоновна.
Пелагушка фыркнула неизвестно с чего, Митрий Семеныч огрел ее взглядом, все взялись за блюдца и... замолчали.
* * *
Зайчик блюдечко допил, держит в руках пустое блюдце и на окошко глядит:
Ах, Боже мой, Боже, какая прекрасная, светлая наша страна!
Какие по взгорьям ее, по полям и овражкам раскинуты тонкие-тонкие шали, с каким нежным-нежнейшим и замысловатым рисунком!
Вышивала, узорила их золотая рука, и краски все эти нашло и взлелеяло добрее, чистое сердце!
Кому непонятна любовь к ним?..
Кто может прожить без любви к ним?..
Кто может обойти их с презреньем, насмешкой оскаливши зубы, кто может насмеяться над этой сыновней любовью?..
Если уж есть у нас эта любовь, так березовой болоны она тверже,тверже и крепче,- но зато растет на прямом стволу нашей великой судьбы, как болона растет на березе и самих нас уродит!
Насмеяться же над этой любовью,- пусть над этим уродством,- может преступник, лиходей поневоле или в душе душегуб по рожденью!
Как, как не любить, как не верить, как не ждать, не томиться?..
Не плакать подчас беспричинно: ведь плакать все больше и больше причины!
Куда подеёшь ты всех этих калек, уродов с румяными лицами, но без рук и без ног, привыкших к земле и простору, а ныне гниющих где-нибудь в лазаретной помойке,- с широкою грудью, в которой сердцу большому, простому, мудрому, тихому, доброму, как ни у кого - осталось одно: уйти в темный лес и сделаться страшным разбойником!?..
...Думал так Зайчик и все глядел за окошко.
На одном глазу у него висела крупная слеза, но он опомнился, колыхнул плечом, будто сбрасы-вал что-то очень тяжелое с плеч, тряхнул головой, и слеза упала незаметно в пустое блюдце.
* * *
– Чтой-то, я, дура, сижу и молчу, у нас ведь новость какая,- первая заговорила Фекла Спири-доновна.
– Ну, пошла курица болтунов на чужом дворе высиживать,- сказал улыбаясь Митрий Семеныч,- ври, ври больше, чтобы верить дольше,- хотел еще что-то прибавить, пообиднее да посмешнее, да не сказал, не хотел, видно, обижать старуху при сыне.
– Да ты, ведь, и не знаешь, Митрий Семеныч, я и забыла совсем тебе поутру сказать за столом.
– Ну, полно клохтать... Что же за новость?
– Подожди, Митрий Семеныч... схожу за кипятком, долью старика, а то, как Микалаша сказал, и верно, что сядет на жопку!
– Мы, Микалаша, пьем всегда с подогревом,- гудит Митрий Семеныч.
– И радости всей-то у нас: ты, Пелагушка да вот: самовар!
– говорит Фекла Спиридоновна, сокрушенно склонив на бок голову,- подождите-ка, вот подолью и все расскажу по порядку.
Фекла Спиридоновна льет в королевскую утробу горячую воду, король на левое ухо корону повесил, медную мантию с плеч приподнял и положил на Афонскую гору, запыхтел, засопел, как будто сидел на столе и крепко без просыпа спал, а тут вот его разбудили, но какие же теперь дела государства на старости лет: горячих угольев опять наглотался и снова, покамест его не разбудят - заснул!
Митрий Семеныч глядит на самовар и смеется:
– Король, а корона на дужке!
Зайчик тоже смеется, а Пелагушка так и не сводит с Зайчика глаз: уж больно братец чуден, и больно она его любит!
Зайчик, улыбаясь отцу, глядит в окошко, а перед оконцем всё Чертухино как на ладони.
– Хорошо же наше село, Микалаша!
– говорит Митрий Семеныч в раздумьи.
– Хорошо, батюшка... очень, потому что родное и такого другого нигде не найти,- Зайчик ему отвечает.
– Да и нету... Гляди, Микалаша, любуйся... на родное место посмотришь, и на сердце станет складнее и все кругом веселей!
И Зайчик любуется:
По засельным взгорьям рассыпано золото, лес за селом отряхает парчевую одежду, как будто кончился пир и веселье, теперь пора на покой до нового вешнего звону!