Чтение онлайн

Салтана так заинтересовалась таинственным соседом, что попросила Сельвина подарить ей свою подзорную трубу. Каждую ночь выходила на крышу и смотрела в окна Мальчика.

То ли оттого, что представало ночью ее взору, то ли от разлуки с фон Шницким она впала в слезливую тоску.

За завтраком Салтана была бледна. Держала чашку дрожащими пальцами. Роняла на стол камешки слез. Я предложил Сельвину съездить в соседний поселок, где проходила выставка скаковых лошадей. Он тут же согласился — не допив кофе, бросился переодеваться. Салтана сквозь рыдание пожелала приятно провести время.

Я действительно что-то слышал о какой-то выставке. Но ехал в соседний поселок главным образом из-за женщин. В Шенау жили одни крестьянки. Глазами, почти такими же, как у коров, которых они пасли, эти женщины смотрели на меня и краснели. Меня это раздражало. Я отвык от женской стыдливости. Конечно, некоторые крестьянки были не прочь развеять горестные коровьи думы. Но из-за соломенных оград выходили их мужья или братья. Низкорослые, корявые, как вековые деревья.

Во всем Шенау была лишь одна шлюха. Ее, правда, считали ведьмой. Я был разочарован ее видом. То ли за блядство, то ли за колдовство ей выбили передние зубы. Задние выпали сами, видимо, со временем. Поэтому щеки колдовской шлюхи ввалились, как у старухи.

Верхом мы приехали в пресловутый поселок. Я спросил у нескольких встречных о выставке лошадей — они смотрели на меня как на безумца. Сельвин был поражен и разочарован. Видимо, не на шутку расстроился. Сказал мне, что обязан вернуться к Салтане.

— Неужели ты надеешься спать с ней? — прямо спросил я у него.

Сельвин яростно пришпорил лошадь и понесся вперед.

Я проголодался и решил заглянуть в придорожную харчевню. Там мне подали индейку, фаршированную отрубями и маслинами. В конторке сидела подозрительная (у нее на лице был написан страх, что я не заплачу) хозяйка. Готовить и разносить ей помогали две дочери. У той, что принесла мне индейку, были грубые, почерневшие от солнца руки.

Домой я вернулся к вечеру. Я шел по темной аллее и заметил на веранде свет. Там сидела Салтана. Она пила чай и с кем-то оживленно беседовала. Я сразу понял, что это не Сельвин. Салтана смеялась. Пожалуй, смех был единственным приятным в ней. Он то бурлил мягким грудным хрипом, то звенел, как горсть монет. Мне казалось, я услышал этот смех, когда только подъехал к вилле. Я поднялся на веранду. Салтана сидела в кресле. На ней была зеленая бархатная жакетка, волосы она украсила жемчугом. Напротив нее на шелковом диване сидел… Мальчик.

Увидев меня, Салтана побледнела, как будто я был ее мужем. На веранде повисло неприятное молчание. Я вежливо поклонился.

— А где Сельвин? — Я заметил, как мерно качается ее розовая грудь. Вечером она стала похожа на кусок окорока в мясной лавке.

— Он играет в бильярд. — Салтана принялась судорожно есть белый шоколад.

— Не злоупотребляй, — посоветовал я.

Она удивленно подняла глаза.

Я ушел переодеваться. Потом спустился в бильярдный зал, но Сельвина там не было. Я вернулся на веранду. Мальчик ушел. Салтана лежала на диване, где он только что сидел, и смотрела в сад. Сквозь паутину обвившего веранду плюща луна казалась опалом. Опалом в оправе из черного золота.

— Зачем ты это сделал? — спросила она.

— Луна похожа на опал, — ответил я.

— По-моему, на сердолик. — Салтана вдруг начала развязывать петли на зеленой жакетке. — Тебе не нравится моя грудь?! — почти крикнула она. — Скажи мне, что во мне плохо?

Ее прическа испортилась. Волосы сбились на одну сторону, жемчужные нити повисли над ушами.

— Не дури, — мягко попросил я.

— За что ты меня так ненавидишь? — Салтана прослезилась.

Я повернулся и ушел в дом.

С тех пор она приглашала Мальчика почти каждый день. Он обедал и ужинал с нами, нервно косился в мою сторону. Читал Салтане свои стихи. Сельвин относился к нему с показным безразличием. Мне он показался даже забавным. Мальчика звали Ален. Салтана надолго уходила с ним в горы. Рассказывала, что они лежат на траве и собирают цветы. Ален украшал цветами ее распущенные волосы.

— Трава щекочет кожу, как мех, — говорила Салтана почему-то Сельвину.

При мне Ален явно тушевался. Столь частые встречи за столом, видимо, были для него настоящей мукой. Он ел со странным равнодушием к тому, что лежит на тарелке. Смотрел в себя — его глаза терялись на лице, и их не было видно. К тому же он никогда никак не отзывался о блюдах Салтаны, славившейся своими кулинарными изысками. Она сильно огорчалась. Настойчивые похвалы Сельвина не могли ободрить ее.

Однажды, чтобы пошутить над Аленом (она любила такие шутки), Салтана вместо куриных гребешков в кукурузной каше насыпала ему на тарелку целую гору соли. Сверху она капнула немного винного соуса и подала это Мальчику. К нашему общему удивлению, с ним ничего не произошло ни после первой, ни после второй ложки. Он спокойно доел всю соль. Так же, как раньше, ничего не говоря, поклонился Салтане и вышел из столовой.

На ужин Салтана приготовила бульон из откормленной миндальными орехами курицы с портвейном. Мальчику она снова преподнесла одну соль, которую он съел даже с некоторым аппетитом. Поразив всех нас, он рыгнул и похвалил Салтану за прекрасный ужин.

Но с ней происходило что-то странное.

Она вдруг побелела, как соль, оставшаяся на тарелке Мальчика. Вытянув перед собой руки, уставилась на них изумленным взглядом. Мы все невольно посмотрели на ее руки и пришли в ужас. Сквозь разрезы яркого, а-ля деревенского платья Салтаны было видно, что ее кожа начала жить своей, отдельной от всего тела жизнью. Что-то бугрилось и двигалось под ней, вздувалось огромными пузырями и росло, росло, росло…

Мы бросились к Салтане, чуть ли не силой усадили ее в кресло. Я в ужасе заметил, что от прикосновения к ней на моих руках остались крупицы соли. Соль струилась из глаз Салтаны. Сыпалась с побелевших волос. Она выплевывала комки соли изо рта, пыталась вытрясти ее из складок платья.

Мальчик подхватил Салтану на руки и, как жених, понес в спальню. Я подумал, что сейчас не самое подходящее время для любви.

Мы с Сельвином остались в столовой. На мебели, ковре, на тарелках и даже на лампе была соль.

— Как я не замечал этого раньше? — с отчаянием в голосе спросил он (как будто я мог это знать).

— Это пройдет, — сказал я, прикуривая от свечи в виде канарейки, — соль все простит.

Сельвин начал мерить комнату нервными шагами. Он ходил из одного угла в другой, из другого в третий, потом запрыгнул на стену. Я только сейчас заметил, какой странный рисунок на обоях. Слоненок, повисший на виноградной лозе над пропастью. «Может, это символизирует опасность пьянства?» — мысленно предположил я.