Сальватор
Шрифт:
– Ах, вы сами это видите, отец!
– Это не ты меня разоряешь, бедный мой Петрюс! Это я тебя разорил!
– Отец!
– Да, это так, – сказал капитан, с грустью подумав о прошлом. – Я накопил для тебя королевское состояние. Скорее, оно само накопилось. Поскольку я никогда не понимал, что такое деньги. Ты ведь помнишь, как это состояние исчезло…
– Да, отец. И я горжусь нашей бедностью при мысли о том, как она к нам пришла.
– Но, согласись, Петрюс, что, несмотря на эту бедность, я ничего не жалел, когда речь шла о твоем образовании и о твоем счастье.
Петрюс прервал слова отца.
– И даже на исполнение моих капризов, отец!
– Что поделаешь! Прежде всего я стремился к тому, чтобы ты был счастлив, дитя мое! Что я ответил бы твоей матери, когда она пришла бы ко мне и спросила: «Как наш сынок?»
Петрюс сел на колени капитану и зарыдал.
– Ах! – сказал совершенно растроганный Пьер Эрбель. – Ты плачешь, а я не знаю, что должен тебе сказать!
– Отец! – воскликнул Петрюс.
– Кстати, то, что я собирался тебе сказать, я вполне могу сказать и при нашей будущей встрече.
– Нет-нет, отец, говорите сейчас…
– Ну ладно, дитя мое, – сказал капитан вставая, чтобы отстранить от себя Петрюса. – Вот деньги, в которых ты нуждаешься. Ты извинишься перед моим братом, не так ли? И скажешь ему, что я очень опасаюсь приехать домой слишком поздно, а посему уехал тем же дилижансом, на котором и прибыл сюда.
– Не беспокойтесь, отец. Дилижанс отправляется в семь часов вечера, а теперь всего лишь два часа. У вас есть еще целых пять часов.
– Ты так считаешь? – спросил капитан, сам не понимая того, что говорит.
И он машинально вынул из кармана серебряные часы на стальной цепочке, доставшиеся ему от отца.
Петрюс взял в руки часы и поцеловал их. Сколько раз в юном возрасте он слушал с наивно-детским удивлением ход этих наследственных часов!
Ему стало стыдно за то, что у него на шее была золотая цепь, что в кармане жилета лежали часы с бриллиантовым гербом.
– О, милые часы! – прошептал Петрюс, целуя серебряные отцовские часы.
Капитан не понял.
– Ты хочешь иметь эти часы? – спросил он.
– О! – вскричал Петрюс. – Часы, которые отмечали время ваших битв, указывали час ваших побед, часы, которые, подобно биению вашего сердца, никогда не ускоряли хода перед лицом опасности и не делали этого и в мирное время? Я не достоин их, отец! Нет, отец, никогда!
– Ты забыл упомянуть о том, что они показали также, Петрюс, еще два момента. Это время – самое важное в моей жизни и о нем я никогда не смогу забыть: это час твоего рождения и час смерти твоей матери.
– Есть еще один час, который они показали мне и вам сегодня, отец: это час, когда я познал всю глубину своей неблагодарности и попросил у вас прощения.
– Прощения за что, дружок?
– Отец, признайтесь, для того, чтобы принести мне сегодня эти десять тысяч франков, вам пришлось пойти на большую жертву?
– Я продал ферму, вот и все. Это-то меня и задержало.
– Вы продали ферму? – вскричал убитый известием Петрюс.
– Ну да… Видишь ли, она для меня слишком большая. Если бы твоя бедная мать была жива или ты жил бы со мной, тогда другое дело.
– О! Вы продали ферму, которая принадлежала моей матери?!
– Именно, Петрюс. Поскольку она принадлежала твоей матери, она была твоя.
– Отец! – воскликнул Петрюс.
– Ведь я-то промотал все, что имел, словно безумец. Вот поэтому-то я и прибыл. Петрюс, ты должен меня понять. Я, старый эгоист, продал ферму за двадцать пять тысяч франков.
– Но она стоит никак не менее пятидесяти тысяч!
– Ты забываешь о том, что я уже взял из этой суммы двадцать пять тысяч франков для того, чтобы прислать их тебе.
Петрюс уткнулся лицом в ладони.
– Вот такие дела. И я приехал к тебе для того, чтобы спросить у тебя разрешения оставить себе оставшиеся пятнадцать тысяч франков.
Петрюс посмотрел на отца с испугом.
– На время, – снова произнес капитан. – Само собой разумеется, что потом, когда тебе понадобятся деньги, ты вправе потребовать их у меня.
Петрюс поднял голову.
– Продолжайте, отец, – сказал он.
И тихо добавил:
– Это – моя кара.
– Вот каков мой план, – продолжил капитан. – Я собираюсь снять или купить маленький домик посреди леса. Ты знаешь, как я живу, Петрюс: я – старый охотник и не могу прожить без моих ружей и моей собаки. Я стану охотиться с утра до вечера. Как жалко, что ты не охотник! Ты приезжал бы ко мне, и мы ходили бы на охоту вместе!
– О, я пойду на охоту, пойду, будьте уверены!
– Правда?
– Это я вам обещаю.
– Что ж, это лишняя причина для выполнения моего плана… Понимаешь, для меня в охоте важны две вещи: прежде всего я получаю от охоты удовольствие. Кроме того, ты не знаешь, скольких людей я кормлю с помощью моего ружья.
– Ах, отец, вы так добры! – воскликнул Петрюс.
И вполголоса добавил, вскинув руки и возведя очи горе:
– И как вы великодушны!
– Постой, – сказал капитан, – сейчас я подхожу к тому моменту, когда ты будешь мне нужен, бедный мой дружок.
– Говорите, говорите, отец.
– Мне уже пятьдесят семь лет. Глаза мои пока видят прекрасно, рука пока еще тверда, ноги все еще носят меня. Но по склону лет люди проходят очень быстро! Пройдет год, два, десять, и взгляд замутится, рука ослабнет, ноги начнут подгибаться. И тогда, Петрюс, однажды прекрасным утром ты увидишь перед собой старика, который скажет тебе: «Это я, Петрюс, и я ни на что больше не гожусь. Не найдется ли у тебя в доме угла, где мог бы приткнуться твой старик отец? Он всегда жил вдали от тех, кого любил, и ему не хотелось бы умереть так же, как он жил».