Сами по себе
Шрифт:
Два мгновения назад Харин благоговейно взял с тарелки предпоследнее пирожное — корзиночку. Мгновение назад он далеко высунул язык, чтобы слизнуть с витой кремовой верхушки рубиновую капельку джема. Теперь он тоже почувствовал, что время остановилось. Он убрал язык поднял глаза и посмотрел на улыбающегося мальчика.
— Тебе чего, мальчик?
— Асталалиста, дядя.
Подросток поднял пистолет и направил его Харину прямо в нос.
В машине Ксения Петровна с досадой разглядывала забытую в пакете обойму.
— Может там все-таки что-нибудь еще осталось? — спрашивала она Валентина Викторовича без особой, впрочем, надежды. — Где-нибудь в дуле?
Подросток нажал на курок.
Пистолет равнодушно щелкнул.
Харин медленно покосился в сторону стеклянной стены. Позади студенистых отражений с любопытством сгрудились неразборчивые фрагменты пространства. За стеклянными дверями зеленел край газона.
Улыбаясь, подросток еще раз нажал на курок.
Харин взглянул на телохранителей.
Телохранители очнулись. Они одновременно вскочили из-за стола, доставая пистолеты из-подмышек и опрокидывая стулья. Они открыли огонь, рискуя прострелить себе рубашки.
Первая пуля попала в пол, вторая, — в потолок. Третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая девятая и десятая почти одновременно прибыли по назначению.
Подросток исчез, оставив по себе приблизительную копию, мятую, скомканную, отброшенную под соседний стол, на глазах теряющую сходство с оригиналом.
Бутылки со звоном раскатились по мраморному полу.
В кафе наступила тишина. Посетители замерли. Казалось, только столбики пара над кофейными чашками осмеливаются, в силу своей очевидной бесплотности, время от времени осторожно пошевелиться.
Через некоторое время послышался негромкий шорох. Мужчина с газетой стоял в дверях. Он вышел из кафе уже почти наполовину и хотел выйти совсем. На толстом дверном стекле он снова видел свое отражение. В этот раз он смотрел на себя безо всякого удовольствия. Сквозь глубокие тени настойчиво проступала неопрятная уличная реальность.
Телохранители строго переглянулись. Они посмотрели на недовольного Харина.
— Этот, вроде, с ним был,.. — сказал один из них задумчиво.
— Вроде, да,.. — сказал другой неуверенно.
Телохранители помолчали, посмотрели друг на друга, потом на всякий случай снова подняли пистолеты и открыли огонь. Мужчина с газетой пролетел сквозь медленно рассыпавшуюся, как титры в телепередаче стеклянную дверь и упал на лужайку. Телохранители спрятали пистолеты и огляделись по сторонам.
Посетители кафе по мере сил и способностей пытались уподобиться неодушевленным существам. Казалось, что все они, пораженные поразительной простотой превращения живой материи в неживую, пробуют, каждый по своему, повторить этот несложный, но любопытный рекламный трюк.
Харин снова наклонился, прикрыл глаза, высунул язык и аккуратно слизнул рубиновую капельку джема с кремового кончика.
В тысяче метров от него тяжелая американская мечта остановилась на перекрестке.
Ксения Петровна закончила последнюю папиросу.
— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — констатировала она.
Окурок категорично хрустнул в пепельнице.
Валентин Викторович промолчал.
— Что ты молчишь?
Пепельница щелкнула, закрываясь.
Ответа не последовало.
— Куда мы едем, по крайней мере?
— Как куда? В театр, на Штайнера.
Ксения Петровна утомленно прикрыла глаза.
— Очень остроумно.
— Можем еще успеть ко второму отделению, — взглянув на часы, сказал Валентин Викторович.
К машине подбежал мальчишка с пачкой газет подмышкой. Он прижал передовицу к ветровому стеклу и отчаянно завопил:
— Отравленные бананы! Сто человек в реанимации! Депутат-эксгибиционист! Вурдалаки в поликлинике!
Ксения Петровна посмотрела на газетную страницу. С плохо пропечатавшейся фотографии на нее глядел печальными цыганскими глазами угрюмый представитель инопланетной цивилизации, пойманный скаутами в Неваде во время игры в миротворческие силы. Ксения Петровна сунула таблетку под язык.
— Очень остроумно, — повторила она утомленно. — Ты вообще о чем-нибудь в жизни думаешь, кроме развлечений?
Молчание.
— Почему я все время должна за всем следить?
— А что я должен делать по-твоему?
— Во-первых, не кричи на меня, пожалуйста.
— Нет, ты скажи.
Ксения Петровна презрительно помолчала.
Загорелся зеленый.
— Звони своему специалисту.
Глава 2
— Я гадалка.
В туалете пахло дымом. Было отчего: в унитазе разгоралась объемистая пачка исписанной бумаги.
В припадке отчаяния Тема не заметил, что туалет — женский. Он даже не обратил внимания на отсутствие писсуаров на стенке. Он просто забежал в кабинку, злобно положил пачку бумаги в унитаз и похлопал себя по карманам. Потом, не задумываясь, перегнулся через перегородку и спросил у женщины в соседней кабинке спички. Она покопалась в карманах сложенного на коленях пиджака и протянула Теме зажигалку. Тема поджег начавшие намокать страницы. Они нехотя загорелись.
— А ты что тут делаешь? — спросил он у женщины, возвращая зажигалку.
Она задумчиво спустила воду.
— Я гадалка.
Мне приснилось сегодня, — сказал Тема, — будто я должен участвовать в танцевальном конкурсе. Знаешь, в таком глицериновом костюме с блестками. Должен танцевать с какой-то девушкой со шрамом на щеке. Она должна этот шрам закрасить. Косметикой, понимаешь? Загримировать. Шрам большой, от виска до подбородка. И она не успевает. Что это может значить?
Они вместе вышли из туалета, быстро наполнившегося дымом.
— Возьми сонник, почитай.