Самки
Шрифт:
Хализин говорил со Скобой. Тот единственный из всех стоял без головного убора, обнажая раннюю лысину на овальной торпедообразной голове. Ему, конечно, влом было напрягать мозги, но шефа он слушал добросовестно.
Год назад Саня Скобарев шваркал по ночам пьяных. Хализин приметил его случайно – впечатлило, как он нормально тырился с двумя пэпээсниками, вязавшими его у круглосуточного павильона. С ментами договорились, а Скобу взяли в охрану. Карьеру, надо сказать, он делал стремительно, через несколько месяцев поднявшись до старшего смены (если конкретнее – до звеньевого в хализинской бригаде). И очень дорожил этим местом. Настолько, что даже приглушал «выраженные садистские наклонности», значащиеся в личном деле. Хотя, конечно, предпочитал дела, в которых можно было оставаться самим собой.
– Там колодец, – негромко сплевывал Борис. Он отдавал должное исполнительности Скобарева, однако не выносил его за все, начиная с фамилии, и не мог пересилить себя. – Место, в общем, нормальное. Двоих ставишь у ворот – контроль входа-выхода…
Скоба угодливо закивал. Типа, да что вы, шеф, зачем грузиться такой ерундой, не ваш это уровень.
– …Одного в проходе на соседний двор. Горло узкое, перекроет, но чтоб ствол у него был! Остальные с нами наверх. Стволами без нужды не светить, но палки на лестнице достать. Во дворе не надо, еще из окна заметят, цинканет кто ментам. Лишний гемор. Дальше…
Борис снова ощутил тошнотные позывы. Нет, бля, не то что-то. Скорей бы закончить.
– Дальше я говорил. По обстоятельствам. Шоколадно было бы повязать. Но если не срастется – валим отсюда. Все.
– Да срастется!.. – Скоба решился порассуждать, и на торпедной ряхе высветилось мечтательное выражение.
– Пошли! – резко повернулся Хализин.
Он подошел к решетке, набрал код и протиснулся в узкую дверь. Один за другим проходили бойцы Скобы и мгновенно застывали на местах, которые Борис только что продиктовал Скобе. Закрыты оба выхода во дворе – на тот почти невероятный случай, если объекты сумеют прорваться по лестнице вниз. Замерли силуэты у деревянной двери напротив. Все готово. Ждут.
На секунду Хализин замер и в три затяжки скурил целую сигарету. Ладно. Хер с ними. Раньше начнем – раньше кончим. Короче, вперед.
Леся, поочередно путаясь то в Лехиных шлепанцах, то в переднике, оставленном здесь очередной русской красавицей, возилась на кухне с ужином. Ученый с Колокольчиком что-то перетирали, поглядывая на огромную, чуть не во всю стену, панель телевизора. Леха давно уже обзавелся отличной квартирой на Чистых прудах, и надобности вывозить своих пассий за кольцевую вроде бы отпала. Но по каким-то сентиментальным соображениям он продолжал регулярно приезжать сюда, поддерживал идеальный порядок и постоянно обновлял обстановку. Устанавливал все более мощную акустическую и видеоаппаратуру, менял пружинно-поролоновую кровать на водяную… Как раз на ней, нещадно сминая розово-белое шелковое покрывало, и развалился Отвертка, думая о том, как бы ни о чем не думать. «Все. Стоп пока. Завтра об этом. Завтра!» – мысленно повторял он, как мантру.
От этого интеллектуального занятия Эдика оторвала трель мобильника. Озверев, как всегда в последнее время от этого проклятого звука, он машинально взглянул на высветившийся номер Беседы и включил связь.
– Ну скоро ты?..
– Знаешь, у Мишки опять сотовик глючит. Я звоню, а в ноль. Вне зоны, типа, а потом вообще не обслуживается. У него ведь двадцать семь на конце, я не туплю?
– Тупишь. Иди назад, короче.
– Да нет, дозвониться надо было взарез!
Нет, ну это что-то все-таки с чем-то, устало подумал Отвертка.
– На хер дозваниваться, вали назад – он не ты, никуда не сливался. Здесь ему все скажешь, без телефона. Дошло, Джоник, аль нет?
– Да подожди, дело тут… Все-таки двадцать семь у него последние цифры?
– Семьдесят два, Джоник. Успокоился теперь? Позвони ему, только не сразу. Лучше всего звони, когда придешь.
Эдик собрался выключиться, но Беседа опередил:
– Вот, блин! Точно, это у меня двадцать семь. А у него – конечно, семьдесят два! А я звоню, как обдолбанный, надо-то срочно… Короче, Эдик, три тачки пригнались. Человек десять уже во двор зашли. И уходить, кажется, поздно. Вот я чего звоню-то.
Оба замолчали.
– Где ты? – спросил Отвертка.
– Да в видаке. Как они меня не заметили, козлы, сам не пойму. Может, цинкану в ментовку, а?
– Сюда не иди только. – Отвертка уже резко встал, одернулся и полез за пистолетом. – Если сейчас не палят, сливайся как можно дальше. Все, на связи.
Михаил с Лехой уже стояли в дверях, за ними колыхался силуэт испуганной Леси.
– Что, корреспонденты?
– Да! Решился-таки Рожкин! В мусарню не цинкуем, пропалились! Беседу прикрыли – и то класс!
– Может, закроемся здесь? – спросила Леся.
– Не, Леська, не выйдет, – быстро отозвался Ученый. – Пройдут, как сквозь сопли, и замесят в клетках.
– Ну да, – обрадовался Колокольчик, выкинув пальцы веером. – Рискнем, ху… кабана! Только в прорыв теперь!
Хализин уже положил руку на дверной код, но вдруг шагнул вбок. Скоба, покручивающий финку, удивленно посмотрел на него.
– Открывайте. Три-пять-восемь, – закашлявшись, отвел глаза Борис.
Один из скобариных, чуть заметно пожав плечами, надавил кнопки, но прежде щелчка дверь распахнулась изнутри, свалив его на асфальт. Рядом рухнул второй – Ученый вломил ему прямой в челюсть и добавил «датским поцелуем».
Ответом был чудовищный удар Скобы, но Михаил сумел его смягчить, уйдя вправо-вниз. Рядом уже замелькали нунчаки Колокольчика, оттянув на себя минимум троих. Отвертка фехтовал стальным прутом, выбив одному биту из рук и попав другому в висок.
Хализин стоял в стороне. Так вот чего он боялся. Глупый нервяк. Возьмем всех тепленькими, а там Рожкин пусть сам решает. Круто, нечего сказать, но все равно дело займет секунды. Хоть бы раньше рванули, отморозь, раз уж предупреждены. Придурки. Самоубийцы. Но классные все же парни. Пятнадцатую секунду держатся без криков. Он зажег сигарету и стал смотреть дальше.
Ученого сшибли уже дважды. Он снова попытался вскочить с земли, но Скобарь опрокинул его ногой в челюсть, развернулся и с разворота рассек финкой воздух, стараясь резануть Колокольчика. Над Михаилом нависло три бейсболки, но он сумел дать одному подсечку, подхватил с земли биту и, кажется, проломил лобную кость второму. Третий отпрыгнул и рухнул, споткнувшись о прут Отвертки.
Полминуты, заценил Хализин.
Вся диспозиция пошла вразнос, с троими работали одиннадцать. Ни проход в соседний двор, ни даже вход-выход никто не держал, все сбежались на месилово. Непорядок, отметил про себя Борис. И тут же увидел, как кто-то бежит с улицы через двор.