Самозванец
Шрифт:
— Почему же? — дрожащим голосом, с широко открытыми глазами, спросил молодой человек.
— Тот, кто не считает получаемые деньги, не может заслуживать доверия.
— Вы шутите…
— Нет, я говорю совершенно серьезно… Я не могу вести дело с человеком, которого можно обмануть. Я убежден, что он тоже может обмануть.
— Милостивый государь!
— Я не сказал вам лично ничего обидного — это моя мысль вообще.
И никакие просьбы не помогли.
Денег Алфимов из несгораемого шкафа не вынул.
Молодой человек уехал без денег и, конечно, в первое время был страшно взбешен на «петербургского Шейлока», как даже прозвал Корнилия Потаповича, и рассказывал этот случай своим приятелям с пеной у рта.
Вскоре, впрочем, когда время безденежья прошло, он стал признаваться, что Алфимов дал ему хороший жизненный урок.
Таков был Корнилий Потапович — не человек, а кремень.
Кремнем он был и в достижении намеченной цели. Он никогда не действовал лицом к лицу, а умел всегда заставить другого исполнить его волю.
Ему надо было, чтобы Неволин уехал из Петербурга, и он уехал.
Случилось это таким образом.
В один прекрасный день младший ординатор был неожиданно вызван к своему главному начальнику, заслуженному профессору, знаменитости медицинского мира, власть имущей особе.
Знаменитый доктор предложил ему сопровождать за границу одну из его пациенток.
— Я выбрал вас потому, что полагаюсь на ваши знания, на то, что вы сумеете последовать моим советам.
Эти слова в устах знаменитости были высшею похвалою молодому врачу.
Федор Осипович почтительно поклонился.
Польщенное самолюбие не допустило даже появиться в его уме мысли, откуда знаменитость, видевшая его в первый раз в жизни, получила сведение о его знаниях.
Условия оказались блестящими, особенно в положении Неволина, практика которого в новом городе шла более, чем туго, и ему приходилось перебиваться на скудное ординаторское жалованье.
— Место останется за вами, содержание сохранится, ваша поездка будет считаться командировкой… Вы даже получите прогоны и подъемные… — продолжала рисовать «особа» картину его будущего благополучия.
Отказаться было немыслимо. При исполнении желания «его высокопревосходительства» карьера была обеспечена, при отказе она окончательно рушилась в Петербурге, а может быть, и повсюду.
«Разлука с Надей, но эта жертва для нее, для будущего… Положим, она богата, но деньги не все, положение мужа также имеет не малое значение…»
Все это пронеслось в голове Неволина.
— Долгое время, ваше высокопревосходительство, продолжится эта моя миссия? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Не менее года, а быть может, и более, — с чуть заметной улыбкой ответила особа. — Впрочем, это будет зависеть от обстоятельств, от хода болезни, вы сами понимаете…
Федор Осипович снова поклонился.
— Через неделю вы можете ехать, а сегодня в шесть часов будьте у меня, я вас сам отвезу и представлю больной… Ваши бумаги будут готовы в конторе больницы на этих днях.
«Особа» кивнула головой в знак того, что аудиенция кончена. Федор Осипович встал и откланялся. «Особа» подала ему руку.
Неволин спускался по роскошно устланной ковром лестнице квартиры «особы» в каком-то угаре. Горечь предстоящей разлуки с Надей стушевывалась открывающейся перед ним светлой будущностью в случае удачного выполнения поручения «знаменитости».
Какие широкие, и научные, и жизненные, горизонты открывались перед ним! Положение, известность, обширная практика, уважение, почет — все это являлось равным миллиону, обладательницей которого была Надежда Корнильевна Алфимова, и который не радовал, а скорее смущал любящее сердце идеалиста Федора Осиповича.
Ему казалось, что этот миллион является пропастью, отделяющей его, бедняка-труженика, от богатой невесты.
Он нашел теперь возможность выстроить собственными руками, при улыбнувшейся ему судьбе, мост через эту пропасть.
Знакомство с больной, важной барыней, состоялось, бумаги были действительно готовы с почти невероятною для канцелярий быстротою, и Неволин зашел к Алфимовым сообщить об отъезде и проститься.
— Рад, очень рад, — потирая руки, сказал Корнилий Потапович, и даже, что за последнее время почти не случалось, оставил молодого доктора обедать, а сам уехал с визитами.
— Счастливец, — сказал Иван Корнильевич. — Мне давно очень хочется за границу. Но отец не пускает, в конторе так много дел…
Он сделал кислую улыбку при воспоминании об этих делах.
Надежда Корнильевна была деланно весела. Видно было, что известие об отъезде Неволина произвело на нее сильное впечатление.
Улучив несколько минут и оставшись вдвоем с молодой девушкой, Неволин объяснил ей невозможность отказаться от предложенной поездки, свои виды на нее, свои планы на будущее и снова, хотя между ними не было сказано ни слова о любви, о браке. Она поняла, что он это делает для нее, что они связаны навеки, а он понял, что понят ею.
— Могу я писать вам?
— Да… Нет…
— Как же это понять, да или нет? Я думал, что мы будем переписываться…
— Я буду писать…
— А мне нельзя?..
— Нет… Пишите, но не на мое имя…
— На чье же?
— Адресуйте Наташе… Наталье Ивановне Моничевой… Она мне очень предана.
Молодая девушка покраснела.
Это согласие было равносильно признанию.
Он поклонился и нежно поцеловал ее руку.
В это время вошел Иван Корнильевич, бывший дома, и tete-a-tete был разрушен.