Самозванка
Шрифт:
— Не знаю, месье, — честно призналась Златка, отрешенно покусывая стебелек луговой ромашки (когда только успела сорвать?). — Словно подталкивает кто-то меня к этому… — тяжело вздохнув, она замолчала, и устало прикрыла глаза.
Оставшаяся часть пути прошла без разговоров. Уже на повороте перед усадьбой де Брюэ с невинным видом спросил:
— Что же вы все-таки придумали? И откуда такая уверенность, что это заинтересует Гарнье? Златка лукаво улыбнулась и погрозила пальчиком:
— Не торопитесь. Сами все увидите… — и уже в сторону, почти беззвучно произнесла: — Через полстолетия вся Европа будет с ума сходить от этой игрушки. И сейчас никуда не денется. Толстая служанка встретила их в дверях и с порога испуганно сообщила:
— Масса, в гостиной вас сердитый господин дожидается, — и тут же, без паузы, захлопотала вокруг девушка, охая и всплескивая руками: — Госпожа, вы же промокли до ниточки! Пойдемте, скорее переодеваться, грог я уже приготовила, сейчас камин разожгу, не приведи господь, заболеете, вы такая бледненькая, худенькая. Да, русских прогнали, они позорно бежали, наши солдаты самые храбрые. Госпожа вы вся дрожите, дайте мне вашу шляпу, господи, прическа совсем испортилась…
Прогнали, так прогнали. От безудержной трескотни зазвенело в ушах. Златка тронула за рукав озабоченного хозяина и быстро прошептала:
— Задержите гостя, мне нужен час-другой…
Так, скинуть мушкетерский наряд, насухо обтереться — прическа, к счастью, не пострадала, — переодеться в сухое. Марта, поторопись! Времени в обрез. Нет, краситься не будем. Хорошо, только очень быстро. Это что за хламида? Платье племянницы господина? Она что, плюшками питается? Нет, это не я худенькая, это она — корова. Не спорь, высеку. Пошутила я, пошутила, не плачь. Теперь быстренько веди меня к плотнику. Не знаешь кто это? Это тот самый, что виселицы мастерит для нерадивых служанок. Да не реви ты! Хочешь я тебе колечко подарю? Нет, масса ругаться не будет. Племяннице я другое куплю…
А это у нас плотник? Здравствуй плотник, я — Злата. Он что глухой? Боится? Кого, меня? И кто такие страсти рассказывает? Узнаю кто — выпорю розгами. Ишь, что придумали! Я не злая, а строгая. Хватит болтать, давайте делом заниматься. Так, быстренько нарежьте мне стеклышки. Сейчас покажу, какие. Все понятно? Мычать не обязательно, можно просто кивнуть. Марта, скажи мне как художник художнику — ты рисовать умеешь? Краски где, бестолочь?! Да не реви ты, я не сержусь. Голос такой у меня. Нет, цепочку нельзя, хватит с тебя и колечка. Мозаика от витражей осталась? Отлично. Так, что еще? Ножницы, клей, бумага. Вроде бы все…
Не знаешь, что это такое? Закрой один глаз и покрути. Марта, не надо так визжать — свиней напугаешь, нестись перестанут. Верни игрушку, сломаешь. Плотник — ты молодец. Хвалю. Возьми с полки пирожок. Не смотри на меня так — я шучу. Пойдешь на кухню, возьмешь бутылку рома. Да, скажешь — я разрешила. Не надо кланяться, не люблю. Уф-ф, с ума с вами можно сойти! Марта не бурчи, я все слышу. Не реви, сама знаю, что стихийное бедствие. Нет, не сержусь. Все, идем. Где месье? У себя в кабинете? Не отставай…
Дверь открылась в просторное помещение, отдаленно напоминающее офис солидной фирмы. Тускло мерцающая бронзовая люстра, на внушительной цепи свисающая с отделанного дубом потолка. Стены из осветленного тиса, резная ясеневая мебель и натертые до блеска паркетные полы. За арочным окном, наполовину прикрытым тяжелой портьерой — смутная темень и одинокие капли уходящего ливня.
— Ваше вы… — дородный мужчина средних лет, с глубокими залысинами и аккуратной бородкой «а ля Ришелье», торопливо вскочил с кресла и, наткнувшись на предостерегающий взгляд хозяина, торопливо поправился: — Мадмуазель, прошу простить мою неловкость… — он церемонно склонил голову и лихо прищелкнул каблуками. — Мой друг предупреждал меня, что вы путешествуете инкогнито, но смущение явилось тому виной, ибо… — гость замялся и окончательно умолк, виновато разведя руками.
— «Иже паки херувиме» не забудьте добавить, — мило улыбнувшись, посоветовала девушка. По-русски, разумеется. Величаво кивнув в ответ, она царственным жестом протянула руку и продолжила уже по-французски: — Я рада вас приветствовать… месье Гарнье, если не ошибаюсь? — вопросительно взметнулась бровь.
Хватит с него и этого, — решила она, непринужденно опускаясь в услужливо подвинутое кресло.
— Кофе? — спросил де Брюэ и, дождавшись благосклонно дрогнувших ресниц, наполнил миниатюрную чашечку.
В кабинете воцарилось молчание. Пригубив напиток, Златка насмешливо оглядела мужчин и вкрадчиво спросила:
— Уж, не о прекрасных ли дамах шла речь за этим столом, коль так скоро прекратилась беседа?
Жан-Поль Гарнье поперхнулся вином, закашлялся и покраснел. Доминик де Брюэ возмущенно вскинулся, но, наткнувшись на помигивающий украдкой взгляд, мимолетно улыбнулся и смущенно потупил глаза.
На гостя было жалко смотреть. Он нервно вертел в руках тонкостенный фужер, явно порывался что-то сказать в оправдание, с мольбой смотрел на хозяина, словно нашкодивший щенок… В общем, вел себя, как мальчишка, стащивший из вазочки конфетку и застуканный любимой бабушкой за этим занятием.
Браво, Киса! — мысленно зааплодировала Златка. Созрел клиент. Мало ему тайной наследницы на престол, так еще и стрела угодила не в бровь, а в глаз. Мужчины! Поменьше треплите языком — враг не дремлет.
— Мадемуазель Злата, — укоризненно произнес де Брюэ, когда тишина стала напряженно гнетущей. — Беседа наша была скучна и неинтересна. Тем более для ваших прелестных ушек… — неуклюжесть комплимента лишь подчеркнула трагикомизм ситуации. — Мой друг проделал долгий путь через океан, но, к моему глубочайшему сожалению и по причинам от нас не зависящих, корабль уйдет в обратный путь с пустыми трюмами.
— Вам нечем их заполнить? — простодушно спросила Златка у гостя, наивно распахнув глаза. — Разве в колониях нет товара достойного вашего внимания? Еще не пришедший в себя Гарнье отрицательно покачал головой.
Облокотившись на стол, девушка уютно устроила подбородок на подставленные кулачки и посмотрела на гостя влюбленным взглядом. Европеец заерзал в ставшем сразу же неуютным кресле.
— Мне вас так жалко! — промурлыкала Златка и смахнула мизинцем невидимую слезинку. — Это же такие убытки… А дома жена и семеро по лавкам. Голодные, плачут, папку ждут… Правда?