Чтение онлайн

Но почему выбрали именно его? Этот вопрос вертелся в его голове, пока он лежал во тьме. Его род был незнатным и, хотя служил еще отцу Его светлости, особых заслуг не имел. Поэтому было совершенно непонятно, почему выбор пал на него, Самурая. Дядя глуп: он считает, что благодаря рекомендации господина Сираиси, но уж кто-кто, а господин Исида должен был знать, годен ли Самурай, не обладающий ни особыми талантами, ни особым красноречием, для выполнения столь ответственного поручения.

«Единственный мой талант, — думал Самурай, — безропотно, как и мои крестьяне, сносить все невзгоды, что обрушиваются на меня. Видимо, это и было оценено господином Исидой».

Сын заворочался во сне. Самурай с ужасом представил, как покинет свою семью и Ято. Эта долина была для него тем же, что раковина для улитки. И вот теперь его силой вырывают из этой раковины. Может статься… может статься, он погибнет в пути и уже никогда не вернется сюда. Его вдруг охватил страх: он больше не увидит детей и жену.

В бухте, в которой отражались вершины гор, тихо колыхались на волнах плоты. Слышалось ржание лошадей. Множество бревен громоздилось и на берегу. Это были дзельквы, спиленные в окружавших бухту горах Кэндзё, и криптомерии, которые привозили сюда на лодках с полуострова Одзика. Дзельквы предназначались для киля строящегося корабля, кипарисовик, доставлявшийся из Эсаси и Кэсэннумы, шел на мачты.

Беспрерывно слышался стук молотков, звон пил; мимо Миссионера со скрипом проезжали запряженные волами повозки, груженные бочками с лаком для покрытия корпуса корабля.

Плотники, точно муравьи, облепившие остов корабля, напоминающего скелет какого-то мифического животного, работали не покладая рук.

Миссионер только что переводил нескончаемый спор между испанской командой и японскими матросами. Испанцы, ни во что не ставя японских матросов, с ходу отвергали любое их предложение. Японцы настаивали на том, что для спуска корабля на воду нужен наклонный скат, по которому можно будет столкнуть его в море. Миссионер прекрасно владел японским, но не знал многих специальных терминов, употреблявшихся в этом споре.

Наконец спорщики пришли к согласию, и Миссионер, совершенно обессиленный, удалился. Было около полудня, все, кроме него, могли спокойно погреться и отдохнуть на солнышке, а он должен был обойти всю верфь.

Там трудилось больше десятка христиан, которых использовали для черных работ. Во время дневного перерыва он служил для них мессу, причащал, исповедовал. Все без исключения верующие были из Эдо, где запретили христианство; после того как там началось преследование христиан, они бежали на северо-запад, во владения князя, нанимаясь на золотые прииски. Они, точно муравьи, издали чующие запах сладкого, стали стекаться в Огацу, прослышав, что туда прибыл Миссионер.

Небо было ясное, но ветер холодный. В Эдо, наверное, уже зазеленела ива, а здесь дальние горы еще кое-где покрыты снегом и леса совсем безжизненные. Весна еще не наступила.

Остановившись около одного из верующих, Миссионер спокойно ждал, пока тот закончит работу. Наконец засыпанный опилками мужчина — в лохмотьях, лоб его был повязан скрученным куском ткани, чтобы пот не заливал лицо, — подошел к нему.

— Падре, — окликнул он Миссионера.

«Да, теперь я не просто переводчик, а пастырь этих несчастных верующих», — подумал Миссионер.

— Падре, я бы хотел исповедаться.

Груда бревен и досок заслоняла их от ветра. Мужчина встал на колени, Миссионер прочел на латыни исповедальную молитву и, прикрыв глаза, стал слушать.

— Я грешен. Язычники насмехаются над христианской верой, но я не спорю с ними и позволяю издеваться над Дэусом, потому что не хочу, чтобы товарищи отвернулись от меня.

— Ты откуда приехал?

— Из Эдо, — робко ответил мужчина. — В Эдо христианство уже запрещено.

Миссионер стал говорить, что каждый христианин должен являть собой свидетельство существования Всевышнего. Однако мужчина, слушая его, с грустью смотрел на море.

— Успокойся, — сказал Миссионер, положив руку ему на плечо. — Скоро настанет день, когда никто не будет смеяться над твоей верой.

Отпустив грехи, Миссионер вышел из-за груды бревен. Мужчина, поблагодарив его и неуверенно потоптавшись, ушел. Миссионер знал, что тот снова впадет в такой же грех. Мастеровые с подозрением относились к христианам, которым пришлось искать здесь убежища. Давно ушли в прошлое те времена, когда даже самураи и торговцы спешили принять крещение. Во всем случившемся повинны иезуиты! Если бы они проявили сдержанность и мудрость и не восстановили против себя власти, то золотое время продолжалось бы и поныне… «Будь я епископом…»

Сев на валун, с которого открывался вид на бухту, Миссионер снова предался мечтам.

«Будь я епископом, никогда бы не поссорился с властями Японии, как это сделали иезуиты. Я сделал бы так, чтобы христианская вера приносила им выгоды, за что получил бы свободу распространять веру. Миссионерская деятельность в этой стране не так проста, как в Гоа или Маниле. Она требует изобретательности и дипломатичности. Я использую любые средства, которые позволят укрепить мужество в бедных верующих».

Он вспомнил своих знаменитых предков. Он мог гордиться, что в его жилах течет кровь таких людей.

«С этими коварными японцами…»

Чтобы распространять веру в Японии, нужно было прибегать к хитростям. Над бухтой, забитой плотами и бревнами, с громкими криками носились морские птицы, то взмывая ввысь, то едва не касаясь воды. Миссионер мысленно представил себя в пурпурной епископской мантии, но мечта его оплодотворялась не обычным честолюбием, а долгом — нести Слово Божье.

«Господи, — молился он, прикрывая глаза от соленых брызг прибоя, — если я могу послужить Тебе…»

Хибара, которую чиновники отвели Миссионеру здесь, в Огацу, стояла у самой бухты, в значительном отдалении от лачуг плотников и подсобных рабочих. В ней была одна-единственная крохотная комната, в которой он и спал, и молился.

В ту ночь море шумело сильнее, чем обычно. Миссионер только что слушал его рокот, когда возвращался в хибару по темному побережью, зажав в руке письмо от отца Диего из Эдо. Он высек огонь и зажег свечу; колеблющееся пламя, со струившейся к потолку ниточкой черного дыма, запечатлело на бревнах его огромную тень. В тусклом свете он распечатал письмо, и перед его глазами всплыло плаксивое лицо глуповатого Диего.