Чтение онлайн

В пивном ресторанчике царит шумное веселье. Мосли занял место напротив Хисако и Эрика. Если бы не громогласные возгласы посетителей и не снующие по залу пухлозадые официантки, елейно-слащавого Джонатана Мосли можно было бы принять за банкира, беседующего с молодой парой об условиях страхования жизни. Впрочем, пузатый толстяк в красных подтяжках не выглядит чужаком на этом «празднике жизни»: забросив галстук за правое плечо, он жадно поглощает горячую солянку.

Эрик уверен, что его будущее зависит от похожего на людоеда импресарио, и так страшно ему не было даже в финале конкурса. Он рассеянно передвигает вилкой по тарелке кусочки свинины, но ничего не ест, как и Хисако. Девушка не любит кислую капусту и свиные ножки, но очень внимательно слушает Мосли.

— Я многое могу для вас сделать, — говорит Джонатан Мосли. — Но и вам придется потрудиться. Фортепианный дуэт хорошо продается, если его завернуть в красивую обертку. Сестры Бальбек живут вместе и снимаются для рекламы косметики. Сестры Джеймс — двойняшки, да к тому же замужем за теннисистами-близнецами. Братья Миллер — сиамцы и сидят на кокаине. Ну а вы… Вашу легенду еще предстоит сочинить, ребятки!

— Мы вряд ли сойдем за брата с сестрой, — иронизирует Эрик.

— Потому-то я и советую вам как можно скорее пожениться.

Они встречают предложение Мосли гробовым молчанием и краской стыда на лицах. У Эрика даже лоб побагровел, ему стыдно, что толстокожий Мосли раскрыл его тайну, догадался, что музыка дала ему возможность приблизиться к Хисако.

Щеки Хисако алеют румянцем. Тот факт, что совершенно чужой человек заговорил о ее смутной мечте, оскорбляет целомудрие молодой японки. Неожиданно Хисако становится неуютно, она чужая в этом городе, ей неловко с Эриком.

Она не слышит, как Эрик небрежным тоном переводит разговор с Мосли на другую тему. В пивной накурено, гул голосов отдаляется, Хисако снова чувствует себя маленькой девочкой, одетой в хлопковую пижамку цвета увядшей зелени, которую Суми укачивала в теплом коконе кроватки. Поет Суми фальшиво, ее любовь нелепа, она всхлипывает и повторяет, что Хисако — ее маленькая дочка, только ее и ничья больше, и успокаивается, когда крошечный ротик ребенка касается ее щеки поцелуем. В комнате пахнет едой, чаем и несвежим бельем, которое Суми вечно забывает перестелить. Но этот животный запах, эта темная комната, руки молодой матери образуют кокон, где достаточно закрыть глаза — и мир превращается в пластилин, из которого можно вылепить все что захочется. Хисако лежит с закрытыми глазами и воображает трепещущие под ветром сады, пионы ласкают ей ноги, отец и мать смеются, обнимая друг друга за талию, а в тени деревьев можно спрятаться от томной мамы Виолетты. Сердце Суми бьется возле уха ребенка, каждая секунда мгновенно становится прошлым, раз… два… три… нужно шевелиться, брать в свои руки рассыпающуюся жизнь, но впереди так много времени… Хисако восемь лет, но ее жизнь похожа на трехслойный пирог. Время, которое она проводит с мамой Виолеттой, растягивается до бесконечности. Часы наедине с роялем бесценны, каждая минута игры — шаг к совершенству, каждый миг тишины — упущенная возможность. Время, проведенное с Суми, вездесуще, с ней Хисако прежде всего дочь своей матери.

— Сожалею, если задел вас, Хисако, — посмеивается Мосли. — С вами, азиатами, никогда не знаешь, о чем можно говорить, а о чем лучше промолчать. Вы совсем другие! В этом, кстати, главная изюминка вашего дуэта. Противостояние Востока и Запада… А не назвать ли нам дуэт «Восток-Запад», что скажете?

— Признаюсь, мне сейчас вообще трудно думать, — дипломатично отвечает Эрик. — Мы проходим период декомпрессии, так сказать.

— Боже, ну конечно! Хотите, вернемся к этому разговору в Париже? В четверг, в три часа дня?

— В четверг, в три, — соглашается Эрик.

— Без меня, — вступает в разговор Хисако, удивляясь, как по-детски звучит ее голос. — В четверг я буду в Японии. Мне нужно повидаться с родителями.

Наблюдать, оставаясь незамеченным.

Мать больше не интересует Эрика настолько, чтобы шпионить за ней, просто деревья подросли со времени его последнего визита. Он курит, прячась в листве, и наблюдает за Флоранс. В детстве ему никогда не были рады в этом доме, а теперь при взгляде на него Эрик чувствует только скуку. Мать так и не смогла переубедить его, он не забыл чувство, испытанное однажды в Люксембургском саду. «Мелочь, — сказала бы Флоранс. — Вечно ты делаешь из мухи слона!» Может, и так, но мелочи копятся, копятся, и в конце концов родители и дети становятся чужими друг другу.

Такой мелочью в тот день стала улыбка. Флоранс улыбнулась Эрику, но улыбка шла не от души и не красила ее, она скрывала страстное желание перестать быть матерью мальчика, похожего на своего отца. Этот «муж в миниатюре» выдает ее возраст, отравляет беззаботность прогулки рука об руку с другим мужчиной. Эрик идет шагов на десять впереди, но чувствует спиной, как они переплели пальцы и целуются. Он — лишний. От него то и дело избавляются, откупаются задешево: круг-другой на карусели, поездка на пони, два франка в ладошку: «Беги к киоску, купи себе конфет!» Ребенок хотел бы стать совсем крошечным, может, даже невидимым, но получается плохо, и взрослые считают, что он капризничает назло им.

Чужака зовут Мишель, он высокий — выше Флоранс, и она опирается на него, как будто прежде и шага не могла сделать самостоятельно. Он обнимает ее за талию и все время улыбается, но мальчик видит только зубы. У Мишеля взгляд хищника, который никогда ни с кем не делится добычей.

В полдник они отправляются в чайный салон Понса. Эрик любит миндальные пирожные, но сейчас едва на них смотрит. Его мать не притрагивается к своему чаю, Мишель заказывает третью чашку кофе. Фонтан за окном фырчит и без устали плюется водой. Взрослые молчат, но ребенок ощущает висящее в воздухе напряжение. Кто начнет? Какими будут первые слова важных признаний? Сначала они к нему подольстятся — чтобы легче прошла горькая пилюля: «Дорогой, ты уже взрослый мальчик, я знаю, ты поймешь. Мы с твоим отцом больше не можем жить вместе». Или так: «Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, главная моя забота, чтобы тебе было хорошо, но мне придется тебя огорчить».

Ничего не происходит. Флоранс берет Мишеля за руку, прижимается к нему. Любовь Эрика к матери разбивается о стену этих слившихся воедино тел. Если он сам хочет обнять Флоранс, она в ответ недовольно ворчит: «Ты слишком взрослый, чтобы вести себя подобным образом», или «Веди себя прилично, мы в ресторане», или «Ты вымыл руки, прежде чем хвататься за мое белое платье?», или «Сразу видно, что стираешь не ты!»

Неужели вторгшийся в их жизнь мужчина получит право на поблажки? Нет, это невозможно! Мама просто-напросто забыла собственные принципы. Она миллион раз повторяла, что только дураки никогда не меняют мнение.

Эрик обходит вокруг стола и забирается к матери на колени. «Боже, осторожно! Помнешь платье!» Флоранс с холодной улыбкой отталкивает сынишку. В глазах Мишеля Эрик читает торжество победителя, тому плевать, что это жалкая победа, триумф взрослого мужчины над ребенком.

Какие чары позволили этому человеку за несколько недель получить то, чего Эрик отчаянно добивался все восемь лет своей жизни, да так и не добился? Эрик съеживается, ему холодно, его тошнит. Он возвращается на свое место. Ему хочется плакать, но он ни за что не доставит такого удовольствия Мишелю. Эрик сжимает кулачки и позволяет разверзнуться бездне, которая поглотит его любовь к матери. Он больше не хочет страдать и заставит себя ненавидеть маму, принизит ее образ и без долгих сожалений уступит новому избраннику, постарается избегать ее ласк и отвыкнет от них. Такая ненависть противоестественна, но зерно брошено и вот-вот прорастет.

Взрослые что-то говорят, но внимание Эрика привлекает музыка — неотъемлемый атрибут изысканной обстановки наравне с круглыми столиками и мягкими стульями. Мелодия знакома мальчику, учитель музыки играл ему «Экспромт» Шуберта, и он показался Эрику скучным, но теперь музыка звучит только и исключительно для него, безмятежная и одновременно такая печальная.

Флоранс говорит с Эриком, пытается убедить его, но он не слышит. Музыка выражает все, что чувствует его разбитое сердце, опрокидывает защитные барьеры, доводит до слез, как если бы его пожалел товарищ по несчастью.