Чтение онлайн

— Тебя-я? Значит, сам напрашиваешься? — спросил полицейский. Он уже имел распоряжение, кого первого вести, и говорил просто так, издеваясь. Скрутив Саше руки, полицейские вывели его из подвала.

— Держись, Митяй!.. — крикнул уже за порогом Саша.

Митя, приподнявшись на соломе, глядел ему вслед. Своего друга он видел в последний раз.

Утро пришло туманное, холодное, с порывистым северным ветром. Медленно прояснялось небо в тяжелых клочковатых облаках, низко нависших над деревьями.

В это утро выпал снег. Все кругом было белым.

С утра в городе распространился слух, что на площади будут вешать партизан. Откуда это стало известно, никто толком не знал.

Ровно в полдень полицаи начали сгонять народ на площадь. Собирать пришлось долго — никто добровольно не шел.

На нижнем суку ясеня, одиноко стоявшего посреди площади, чернела, покачиваясь от ветра, веревочная петля. А ясень был белый, как и дорожка от дерева до комендатуры, по которой должны были провести Сашу.

Люди хмуро косились на толпившихся в стороне гитлеровцев и тихо переговаривались.

Полицейские и солдаты из комендатуры усердствовали — народ все прибывал, заполняя площадь и прилегавшие улицы.

Вскоре из комендатуры вывели босого, со связанными руками Сашу Чекалина.

Теперь, когда на него смотрели сотни глаз своих, непокоренных советских людей, Саша снова ощутил необыкновенный прилив сил. Предстоящей смерти он не боялся. Теперь, когда остались считанные минуты жизни, он не думал о том, что там, на площади, ожидает его. Пускай все вндят, что фашисты не сломили его, что он их по-прежнему не боится, никого не боится. Он шел… До дерева оставалось двести шагов… Сто… Сто шагов жизни. И каждый шаг приближал его к бессмертию. Но все же хотелось жить. Очень хотелось. И Саша замедлил шаги. Приостанавливался, шел с гордо поднятой головой, в черных волосах которой, словно прядки седины, запутались соломинки.

Конвоиры кричали на него, подталкивая штыками, но он продолжал упираться. Там, где ступали босые, почерневшие ноги Саши, на снегу оставались ярко-красные следы.

Толпа заколыхалась, загудела. Гневный рокот волной прошел по плошади и стих.

Все улышали звонкий, вздрагивающий голос Caши. В его словах звучали насмешка, презрение к врагу:

— Держите крепче, все равно убегу… Развязали бы, мне руки… Боитесь, трусы… Все равно убегу…

Он рвался, кричал, быстро оглядывался по сторонам, ища кого-то глазами.

— Товарищи, бейте фашистов… не взять им Москвы… Не победить нас…

И каждому советскому человеку, стоившему на площади, казалось, что это к нему обращается Саша с пламенным призывом…

Страшны и незабываемы были эти минуты для собравшихся на площади жителей города.

Увидели люди, какая сила, какая неукротимая воля к жизни, к борьбе у этого рослого, стройного юноши: с ярко горевшими карими глазами на смуглом, обветренном лице, необычайно красивом и мужественном в эти минуты.

Наташа стояла у ограды, судорожно вцепившись в прутья железной решетки. Вместе с ней были Володя, Вася и Егор. Когда из комендатуры вывели Сашу, они поняли: поздно! Они опоздали, и Саше уже ничем нельзя помочь. Но они не могли, не в силах были стоять вот так на месте и смотреть.

Егор и Вася, расталкивая людей, все ближе продвигались к виселице, окруженной цепью солдат. Наташа тоже рвалась вперед, но чьи-то сильные руки удерживали ее сзади.

А в это время двое солдат и староста Авдюхин вели к городу мать Саши и Витюшку. Подымаясь по дороге к площади города, Витюшка услышал вдали глухой шум.

Кто-то закричал… потом запел… Лицо у Витюшкн побелело, он схватил мать за руку:

— Мама! Слышишь? Это Шура… Это он… Витюшка сразу узнал голос своего брата. Этот голос он мог бы отличить от тысячи других.

Сзади его подтолкнул прикладом солдат, что-то крикнул на чужом языке.

Мать тоже прислушалась и тоже узнала голос Саши.

А Сашу в это время подвели к дереву на площади, поставили на ящик.

На всю площадь звучал его молодой, еще не окрепший, звонкий голос:

— Нас много! Всех не перевешаете…

Когда палач в темно-коричневом мундире дрожащими руками торопливо стал распутывать петлю, Саша вдруг перестал вырываться. Вскинув голову, он громко запел:

И тут произошло то, чего никак не ожидали фашисты. Песня Саши словно пробудила черневшую от множества людей площадь. Толпа снова заволновалась, зашумела… Повинуясь общему порыву, все, как один, обнажили головы. Вместе с Сашей пели уже десятки… сотни голосов…

Напрасно суетились полицаи, злобно и растерянно кричали:

— Молчать!.. Шапки надеть!..

Песня словно на крыльях неслась над площадью. Собрав последние силы, Саша ударил ногой палача.

В толпе на площади многие плакали… Это было 6 ноября 1941 года.

Мать и брата Саши привели на площадь, когда все уже было кончено и жители города разошлись.

На ясене, чуть покачиваясь от ветра, висело тело Саши. Рядом все еще толпились солдаты. Кто-то из офицеров фотографировал повешенного.

Даже шагавший рядом с Чекалиными предатель Авдюхин молча отошел в сторону, когда Надежда Самойловна приблизилась к сыну. У нее подкосились ноги.

— Прощай, сынок! Прощай, Шурик! — прошептала она и, поклонившись сыну до земли, как слепая, спотыкаясь, пошла за конвоирами.

За ней плелся Витюшка, сгорбившись, не решаясь оглянуться назад.

Надежду Самойловну привели в комендатуру, а Витюшка, замешкавшись, остался внизу у крыльца, среди толпившихся на улице солдат.