Чтение онлайн

Стр. 370–371. Но действуйте постепенно, не торопясь… и вот перед вами миллиард в тумане! — Сатирический выпад против нашумевшей статьи В. Кокорева «Миллиард в тумане» («Санкт-Петербургские ведомости», 1859, №№ 5 и 6, 8 и 9 января), в которой предлагались хитроумные средства для изыскания дополнительных сумм государственного бюджета («миллиард рублей серебром»), необходимых «на уплату помещикам за владеемые крестьянами поля и покосы».

Стр. 371…все эти Гершки… Бестианаки… — См. прим. к стр. 14 и 74.

Стр 372…в Сморгонской академии… — так называли школу дрессировки медведей, долгое время существовавшую в местечке Сморгонь быв. Виленской губернии.

Стр. 378. Вот и ты, бедная, сгорбленная нуждой, бабушка Ненила. — Бабушка Ненила из стихотворения Некрасова «Забытая деревня» (1855).

Сохранилась черновая рукопись очерка. Текст полный, очень близкий к печатному. Заглавие отсутствует. Нет еще и будущих названий первых двух глав — «У пустынника» и «Обед». Они обозначены цифрами I и II, но следующие две главы, кроме порядковых цифр III и IV, имеют и названия— «Перед вечером» и «На бале». Сохранилась также полная корректура всех четырех глав очерка в гранках журнала «Время», где он имел заглавие «Четыре момента дня». Надпись карандашом на первой гранке, над текстом: «Ст<атс> сек<ретарь> Головнин» свидетельствует о том, что очерк восходил на рассмотрение к высшему руководителю цензурного ведомства министру народного просвещения А. В. Головнину. Документы этого рассмотрения неизвестны. Очерк появился в журнале с рядом изменений и сокращений и без главы III — «Перед вечером», — предметом сатиры в которой была деятельность губернских органов политического надзора самодержавия — всемогущего III Отделения. Спустя полгода Салтыкову удалось, однако, напечатать эту главу в «Современнике». На гранках набора этой публикации имеется помета: «2 корр<ектура> 21 февр<аля> <1863 г.>» и вписано новое заглавие: «После обеда в гостях».

В конце 1862 года, подготавливая издание сборника «Сатиры в прозе», Салтыков ввел в него «Наш губернский день» в его журнальной редакции, то есть без главы III («Перед вечером»), еще находившейся в это время под цензурным запретом. А летом 1863 года, составляя другую книгу — «Невинные рассказы», Салтыков ввел в нее, в качестве самостоятельного очерка, с измененным названием, и главу III, поскольку она к этому времени была напечатана в «Современнике» и, таким образом, получила цензурную апробацию.

В таком расщепленном виде «Наш губернский день» и прошел через все прижизненные издания сочинений Салтыкова. Первоначальный авторский замысел, разрушенный царской цензурой, был восстановлен лишь в 1934 году Б. М. Эйхенбаумом. [166] Текст настоящего издания повторяет эту реконструкцию с устранением из нее некоторых мелких ошибок и неточностей.

Очерк «Наш губернский день» («Четыре момента дня») насыщен острообличительным материалом, связанным со службой Салтыкова в Твери, на посту вице-губернатора, и мог быть задуман как произведение, предназначенное для обнародования лишь после того, как в начале 1862 года писатель расстался с службой и уехал из Твери. Точные даты и место написания очерка неизвестны, но скорее всего он был написан летом 1862 года в подмосковном имении Салтыкова Витеневе.

«Наш губернский день» — сатира на продолжавшуюся, уже в обстановке начавшейся общественной реакции, политику «правительственного либерализма». Салтыков показывает отношение высших губернских властей, гражданских и духовных, к «новым веяниям» из петербургских сфер. И архиерей, глава епархии («пустынник»), и председатель казенной палаты (штатский «генерал Голубчиков»), и жандармский штаб-офицер («глуповский полковник») и сам губернатор — все они подходят к проводимым и ожидающимся новым реформам, ставшим неизбежными после отмены крепостного права, с точки зрения узколичного своекорыстия, опасаясь, как бы им не лишиться «жирного пирога», а то и места.

Вместе с темой растерянности губернского начальства перед новыми реформами еще более сильно звучит в очерке другая тема — бесплодности всяких реформ на глуповской почве. В заключительной части очерка эта важная для идейной позиции писателя мысль излагается без всякого цензурного камуфляжа. «Что нового произошло? — пишет Салтыков. — Ничего. Какие вторглись в нашу жизнь новые идеи? — Никакие. Какие такие реформы гложут нас и заставляют ежечасно бледнеть? — Никакие».

Вскоре после появления очерка в печати на него откликнулся В. Ржевский (Василий Заочный) в «Северной почте» (1863, № 27, 1 февраля). Один из самых ожесточенных противников Салтыкова в реакционно-дворянской публицистике 60-х годов, Ржевский дал резко отрицательный отзыв о произведении, общественно-политическое значение которого он хотел бы свести к нулю.

Авторы рецензий на сборник «Сатиры в прозе», H. H. Мазуренко в «Народном богатстве» (1863, №№ 256 и 258, 24 и 27 ноября) и Е. Н. Эдельсон в «Библиотеке для чтения» (1863, № 9), выразили иную точку зрения, отметив очерк как произведение, верно отражающее процессы, происходящие в растревоженном реформами русском обществе.

Стр. 384…как бы не покачнуться ни направо, ни налево и не выронить из рук спасительного шеста? — На эту тему в журнале «Искра» (1862, № 21, 8 июля) была помещена карикатура Н. Степанова, изображающая либерала-эквилибриста с шестом в руках, отыскивающего «благоразумную средину».

Стр. 385…«без тоски, без думы роковой»… — строка из стихотворения А. Н. Майкова «Fortunata».

…«в боях домашних поседелый»… — перифраза пушкинского выражения «в дружинах римских поседелый» из «Египетских ночей» (гл. V).

Стр. 386. «Я». — В этом перечне высших губернских чиновников «я» рассказчика означает вице-губернатора, то есть должность, которую занимал в Твери, а раньше в Рязани, сам Салтыков, что, однако, не дает основания отождествлять его с «я» рассказчика.

Стр. 387. Есть у нас приятель, который слывет между нами под именем пустынника. — В образе пустынника Салтыков вывел священнослужителя, сатирически изображать которого запрещалось духовной цензурой. Об этом свидетельствует ряд черт и намеков в тексте очерка: пустынник «любит прибегать к славянским оборотам речи», обучает собирающихся у него в доме мальчишек церковному пению, сам то и дело «дрожащим старческим голосом» затягивает псалмы (см. прим. к стр. 388, 391, 393). Он занимает видное место в губернском обществе: с предместником нынешнего губернатора «хлеб-соль важивал» (стр. 393), нынешний губернатор, а вместе с ним и вся губернская «аристократия» не избегают его хлебосольного дома (стр. 387). Пустынник в разговорах противопоставляет себя гражданскому начальству, намекая при этом, что его возможности отнюдь не ниже гражданской власти, а в иных случаях и выше ее («Ну, я с своими-то справлюсь… вот вы-то, гражданские, что будете делать?»). Все это указывает на то, что в образе пустынника Салтыков вывел в очерке архиерея, главу местной епархии.

Стр. 387…веселие есть Руси пити и ясти… — несколько измененные слова князя Владимира из «Повести временных лет» («Повесть временных лет», ч. 1. Текст и перевод. Подготовка текста Д. С. Лихачева, изд. АН СССР, М. — Л. 1950, стр. 60).

Стр. 388. При-и-ди-те поклони-и-и-и-мся! — Пустынник напевает «Хвалебную песнь Давида» из псалма 94 (ст. 6).

Малахай шелковый. — Здесь это обозначает архиерейскую рясу.

Стр. 389. Жеребцы стоялые, дворовые подпустынники— так непочтительно Салтыков называет монахов и архиерейских служек.