Чтение онлайн

Если по-другому, их выйдет намного больше.

Ладно. Как фамилия, еще раз?

Саттри.

Поручитель качал головой, записывая новое имя. Вы, народ, это что-то с чем-то, сказал он.

Вернулся он через несколько минут. Его дома нет, сказал он.

Она не сказала, когда может вернуться?

Не-а.

Сколько сейчас?

Около семи. Он поддернул манжету. Десять минут восьмого.

Черт.

Вы что, больше никого не знаете?

Нет. Слышьте, попробуйте еще раз через часик, а? Вы номер точно записали?

21505. Так?

Верно.

Как еще раз того парня зовут?

Джим.

Это я уже знаю. Как его полное имя.

Джим Лонг.

Поручитель странновато глянул на него. Джим Лонг? переспросил он.

Да.

У него брат есть по кличке Меньшой?

Он самый.

Поручитель искоса на него посмотрел.

В чем дело? спросил Саттри.

Дело дрянь.

А что такое?

Да геенна клятая, вот что такое, ответил поручитель. Они оба сразу за вами сейчас, в восьмом номере. С самого утра там сегодня, и ни один не может разжиться поручительством.

Теперь он смотрел на Саттри с большим любопытством. Лицо у Саттри начало морщиться и все сделалось странненьким. С губ его сорвался лошажий фырчок, а глаза забегали по сторонам.

Чокнутый вы, как не знаю что, сказал поручитель.

Саттри сел на бетонный пол и схватился за живот. Сидел он там, трясясь и обнимая себя. Вы сам себе цельный дурдом, нет? произнес поручитель.

Позже он звал сквозь прутья своих друзей, но те не ответили. Голос откуда-то поинтересовался, почему он нахуй не заткнется. Еще позже в коридорном потолке зажглись лампочки. Человек в углу не шелохнулся, а Саттри не хотелось смотреть на него и проверять, не умер ли. Он снова лег на пол и то вплывал в скверный сон, то выплывал из него. Ему снились целые реки ледяной воды, лившиеся по его пересохшему дыхательному горлу.

В некий неведомый час он проснулся от звуков какой-то суеты. Половина его кисти была засунута в рот. Подняв взгляд, он увидел, как кто-то нагнулся и выплеснул на него через решетку ведро воды. Отплевываясь, он привстал на колени.

Ведро лязгнуло об пол. Человек рассматривал его в клетке. Саттри отвернулся. В углу стоял его сокамерник. Когда Саттри посмотрел на него, сокамерник сказал: Не прекратишь верещать, я тебе хрен твой в часовой кармашек забью.

Он закрыл глаза. Серая вода, капавшая с него, отдавала щелоком. На обочине темной дороги во сне он видел ястреба, приколоченного к амбарным воротам. Но возвышался над всем освежеванный человек со вскрытой и распяленной грудиной, словно остывающая говяда, а череп у него ободран, синеватый, и кочковатый, и слабо светящийся, глазные дыры его черные гроты и окровавленный рот раззявлен безъязыко. Путник схватил пальцы его в свои челюсти, но кричал он не только от этого ужаса. За освежеванным смутной тенью бледнела еще одна фигура, ибо хирурги его ходят по миру, точно как вы и я.

Он рылся в бурьяне, пока не отыскал годную жестянку, а уж потом вышел на дорогу. От керосина клочок гудрона на поверхности дороги размягчился, и он встал на колени и принялся расковыривать его старым кухонным ножом, волокнистые тягучие комки вара, пока не наковырял сколько нужно.

Когда мимо проходил Папаша Уотсон, ялик у него был уже перевернут на берегу, и он терпеливо конопатил швы.

Ну, ты еще жив, сказал старик.

Саттри поднял голову, щурясь на солнце. Нос вытер о предплечье, сидя и держа одной рукой жестянку с варом, а другой нож. Привет, Папаша, сказал он.

Я уж совсем думал, ты утоп.

Пока нет. С чего б?

Не видел тебя. Ты где был-то?

Саттри ляпнул зловонной черной мастикой вдоль шва и посильней вдавил ее на место. В тюряге, сказал он.

Эге?

Я сказал, в тюряге сидел.

Сидел? За что?

Не с той толпой связался. А тебя что сюда принесло?

Старик сдвинул назад свой полосатый картуз машиниста и поправил его на голове. Да мне по пути в город. Решил, раз я в этих краях, зайду проведаю. Совсем уж думал, утоп ты.

Я все еще в деле. Как на чугунке всё?

Только что не ужас.

Саттри подождал разъяснения, но его, похоже, не следовало. Поднял голову. Старик покачивался на пятках, наблюдал.

Так в чем беда, Папаша?

Просто в чугунке беда, сынок. В самой ее природе, я убежден. Он выволок из кармана громадный железнодорожный хронометр, сверился с ним и уложил обратно.

Как там старушка номер семьдесят восемь? [6]

Господь ее любит, она старая и вся изношенная, как я, но верная, как собака. Надо б наградить ее золотыми часами с цепочкой.

Он подавался вперед, глядя из-за плеча Саттри, как тот конопатит.

Знаешь, произнес он. Пришел бы ты ко мне в депо с этой штукой. У меня в теплушке с протечкой в крыше надо что-то поделать.

Саттри нагнулся и отворотил лицо. У тебя там что? крикнул он, глаза полузакрыты от хохота.

Говорю, крыша у меня течет. Крыша теплушки.

Саттри покачал головой. Поднял голову и посмотрел на старика. Ну, сказал он. Если останется, принесу.

Старик выпрямился. Это с твоей стороны по-соседски, и я это приму как услугу, сказал он. Он вновь выволакивал из кармана часы.

Пора мне в город двигать, коли хочу в магазин успеть до закрытия.

Сколько времени, Папаша?

Четыре девятнадцать.

Что ж. Заходи еще, когда сможешь подольше задержаться.

Так и сделаю, ответил железнодорожник. И не забудь мне этого вара оставить, если у тебя заведется лишний.

Лады.

А я совсем уж думал, ты утоп, когда тебя на реке не видел.

Нет.

Ну.

Он смотрел, как старик уходит по парящим полям, деревянно ковыляя в своей робе. Дойдя до путей, он повернулся и поднял одну руку на прощанье. Саттри вздернул подбородок и вернулся к работе.

Проконопатив все днище ялика, он отставил вар в сторону, и перевернул ялик, и по грязи стащил его в реку. Взял конец, и прошел по кормовым мосткам плавучего дома, и принайтовил его к леерам. Взял весла оттуда, где те стояли, прислоненные к стене дома, и опустил их в ялик. Ссутулившись у поручней, смотрел, как высохший ил на дне ялика темнеет на стыках, где пайолы разбухнут от воды и сомкнутся. Пока стоял, на эстакаду моста ниже по реке выехал пятичасовой товарняк. По высокому пролету черной плетеной стали, как огромная многоножка, из дыхала в голове паровоза выкашливались мячи дыма, а вагоны цвета сажи громыхали следом и воздух за грохотом своей езды оставляли причудливо безмятежным.