Чтение онлайн

— Совершенно верно. Что же вы хотите сказать этим снимком?

— Память иногда выделывает странные штуки.

— Это да...

— Скажите... Вы были в этом ресторане — «Джаган»?

— Индийском? Из которого Татарская хотела заказать еду? Не был. Вы не знаете, наверное, что ассирийская кухня активно использует чечевицу, и у вашего Горика на одежде найдены капли, содержащие этот продукт.

— Ну, еще бы! Но лекарство было в вине?

— Да, это абсолютно точно.

— Значит, тот, кто ее поил, сам не пил... Интересно, под каким предлогом?

— Следствие считает, что еду принесла мать Горика. Блюдо довольно необычное, а ведь она как раз ассирийка. Может, она иногда готовила для Татарской? Вот потому и не ела, и не пила — она получила за это плату.

— Это очень похоже на правду. Вот только их разговор напоминает разговор друзей, а не хозяйки и кухарки.

— Что вы хотите этим сказать?

— Не могу понять, под каким предлогом можно отказаться от вина, которое сам принес. Если ты не кухарка, конечно. А что мать Горика об этом говорит?

— Плачет... Говорит, что подпишет все что угодно, лишь бы спасти сына. Вы еще там, в доме, сказали, что не удивитесь, если фигурки из яшмы найдут у них дома... Вы правда считаете, что кто-то разыграл все это, подбрасывая улики?

— Я так считаю, да. Но я не думаю, что фигурки из яшмы найдут. И не думаю, что Антон мертв. Теперь не думаю... Но меня это вообще не волнует. Знаете, я очень не люблю, когда меня считают дурой. Точнее считать можно, но не надо вести себя так, словно я дура. Вот.

— Вы это мне? — обиженно спросил Гергиев. — Я вас дурой не считаю. Наоборот, я хотел сказать вам... — Он опять закашлялся и вдруг предложил: — А поехали в этот ресторан? Поедим и заодно посмотрим, что вы там хотели посмотреть.

— Ах, вот вы где! — Марианна распахнула дверь и грозно встала в проеме, глядя на нас сверху вниз. — Что ищете? Кстати, господин следователь, я лучше знала эту семью и могу более подробно объяснить все, что здесь хранится. По крайней мере, я не ношу розовые очки и не прячу голову в песок, как эта блаженная! Иди подписывай! — обратилась она ко мне. — И не путайся у меня под ногами!

В данным момент я действительно находилась у Марианны в ногах, но, конечно, она имела в виду другое.

— Я очень голодна, — сказала она Гергиеву. — Между прочим, это вы нас сюда заманили, вытащили, можно сказать, из-за стола...

— Верно. Но я готов искупить вину. Здесь есть рядом приличные рестораны?

— Какой ценовой категории? — посерьезнев, спросила Марианна. — Здесь есть. Вас какие интересуют: дорогие, немыслимо дорогие или безумные?

Он вопросительно посмотрел на меня. Я никак не отреагировала на этот взгляд: мне не нужна ни его помощь, ни тем более ее. Следователь вздохнул:

— Самые немыслимые. Но не безумные.

— Таких куча! Вы меня приглашаете?

— Да. Я вас приглашаю, — сказал он. — И вас тоже.

— Нет. Меня муж ждет, — злорадно сказала я, краем глаза наблюдая, как распустилась Марианна при этих словах.

— Сейчас она нажарит ему яиц с колбасой, — пояснила она. — А потом они лягут спать. В разных комнатах. Мило, правда? Ради этого стоит жить.

— В конце-то концов! — заорал пожилой следователь на том краю мощеной дорожки. — Вы понимаете, что я на работе! С ума все посходили, ей-богу! — Он изо всей силы хлопнул стеклянной дверью, так, что чуть не разбил ее, и скрылся в доме.

На зеркальной поверхности отразились деревья, облака, решетчатая беседка, Марианна у ее входа, и — очередной жук, обманутый картинкой, оставил свою мокрую душу на стекле.

В моем расписании почти ничего не изменилось несмотря на то, что от работы я отстранена. Каждый день я должна приходить в корпорацию к одиннадцати, а уходить в пять. Это их иезуитский расчет.

Дело в том, что по закону, пока меня не уволили, мне должны начислять полную зарплату. Уволить же меня все еще нельзя — расследование о халатности не завершено. Точнее, уволить можно, но они, видимо, не уверены, что я не подниму шум. Если я подам в суд, то выиграю дело, и будет так: мне выплатят огромную компенсацию, зарплату за шесть месяцев, и только через полгода они смогут возобновить дело о халатности и нарушении контракта с моей стороны. Я бы, конечно, не стала с ними судиться, но они этого не знают и предпочитают не нарываться.

А теперь оцените их мелочность: им не нравится, что я все-таки получаю зарплату, и они заставляют меня ее отрабатывать, высиживая по шесть часов в коридоре корпуса охраны.

Им от этого никакой пользы. Наоборот, хотя бы изредка то один начальник отдела, то другой обязан делать вид, что меня вызвали на собеседование. Они отрываются от своих дел (а потом еще удивляются, что счета корпорации потрошат все, кому не лень!), приглашают меня в кабинеты, задают одни и те же вопросы, потом говорят с глубокомысленным видом: «Подождите в коридоре, пожалуйста», имея в виду «Мы сейчас тут будем анализироватьваши ответы», — и я выхожу, и снова сажусь то в одно кресло, то в другое, а их секретарши начинают таскать им кофе, обеды из ресторанов или приглашать других посетителей — в общем, обо мне благополучно забывают.

Это какой-то кошмар! Сами начальники отделов, которые анализируютмои ответы, теперь стараются без особой необходимости из кабинетов не выходить, а если и выходят, то как-то бочком, по стенке, пряча глаза. Понятно, что им неловко! Ведь из-за чего сыр-бор? Из-за этой моей зарплаты, которая в бюджете корпорации даже не песчинка — атом! Мне кажется, службе охраны, которая давным-давно уже все проанализировала,запротоколировала и пустила дело дальше (на финальные подписи), стыдно за руководство корпорации, за его потрясающее скупердяйство.

Ведь это вообще у нас норма. Прижимистость в мелочах и полное разгильдяйство в крупных тратах. Я даже не говорю о расходах Лица и его компаньонов на себя самих — это, как говорится, их право, они хозяева, — я имею в виду совершенную беспечность в контроле за сделками, подобными той, которую приписывают Горику.

Думаю, руководство уже смирилось с тем, что деньги не найдут — и смирилось довольно легко (миллиард тоже для них не сумма), но вот смириться с тем, что человек, обвиняемый в несоблюдении контракта, будет получать зарплату еще два месяца, пока его дело не пройдет все инстанции — о, эта мысль рвет им сердце!