Чтение онлайн

— Будетляндия и Хохма граничат с Нейтральной зоной, — свои слова он подтвердил ударами уголька по соответствующим местам карты. — Но тогда при чем здесь Киркопия?

— Посмотрите сюда, — Артем встал рядом с Левкой. — Будетляндия сообщается с Гиблой Дырой посредством узкого перешейка, к которому мы с вами недавно так стремились. Ниже его — Нейтральная зона. А что выше?

— Вот уж не знаю, — развел руками Цыпф.

— Вполне вероятно, что дальше за перешейком простираются земли, по природе своей сходные с Нейтральной зоной, которую вы сами когда-то назвали рассадником той древней жизни, ныне повсеместно пробуждающейся. Скорее всего опасность наступает именно отсюда. — Артем провел несколько размашистых линий, полукругом охватывающих Кастилию, Отчину и Лимпопо. — В тылу же нашем, в Изволоке и Баламутье, пока все более или менее спокойно.

— В Трехградье и Гиблой Дыре тоже, — возразил Цыпф. — Хотя они и граничат с Нейтральной зоной.

— Вы уверены? Кто-нибудь это может подтвердить? — Артем перевел вопросительный взгляд на Мирона Ивановича.

— Нет, нет! — Тот замахал руками, словно чертей отгонял. — Я в последнее время слухами не интересуюсь.

— Ладно, — Артем вернулся на прежнее место. — Карта пусть пока остается… А вы, если ничего не имеете против, продолжайте свой рассказ, — эти слова относились уже к Мирону Ивановичу.

— Ваше слово для меня закон! — Гигант разместился на табурете уже основательно, всем задом. — Так на чем я остановился?

— На том, как добрались до Кастилии, — подсказал Цыпф.

— Верно… Ну, связи там у меня кое-какие с прежних времен имелись. Раздобыл я еды, вина… Киркопов в заброшенном монастыре пристроил… Оставил их на попечение одного знакомого монаха, а сам сюда… Доложу, думаю, обо всем, что случилось, и если не помощь, то хоть совет добрый получу. Границу возле Засулья перешел. Это километров двадцать отсюда. Кто-то по мне стрелял из кустов, но, слава Богу, обошлось… Иду, значит, по родной земле и сам себе удивляюсь. Не узнаю Отчину! Словно бы в чужую страну забрел. На дорогах заставы, да такие, что их за версту обводить хочется. В полях пусто, хлеба перестаивают. Временами канонада слышна, будто натуральная война идет. Встречные-поперечные со мной и разговаривать не желают, косятся. Знакомые все как сгинули. Стал я тогда к железной дороге пробиваться. Либо вас, думаю, отыщу, либо Монаха, либо Приданникова. В крайнем случае в Воронки подамся. К дону Эстебану, так сказать, под защиту кастильских мечей. Да не тут-то было. На первой же толкучке в облаву угодил. Какие-то сопляки нас окружили и давай фильтровать, да все в основном прикладами по ребрам. А у меня, как назло, после того случая в Киркопии силы уже не те. С головой приступы и в ногах слабость. Троих или четверых я еще сумел расшвырять, но тут меня по темечку чем-то тяжелым отоварили. — Он наклонил голову и показал свежий шрам на макушке. — Сутки, если не больше, в каком-то подвале промариновали, потом доставили на допрос. Хлюст какой-то сидит, вроде бы даже смутно знакомый, и по готовому вопроснику вопросы задает. Странные какие-то вопросы, скользкие… Да и сам он одет странно — в штатском костюме с красной повязкой на рукаве, вроде как раньше дружинники носили. Только не ДНД написано, а какое-то ОНГО.

— «Объединенная национальная гвардия Отчины», — расшифровал Цыпф.

— Верно. Но тогда-то я еще этого не знал… Решил все отрицать и ни в чем не сознаваться. До полного прояснения обстановки. Прикидываюсь придурком. Дескать, инвалид войны, сильно контужен, потерял память, даже фамилию свою не помню, не говоря уже о прочих биографических данных.

— Надо было при нем в штаны наложить, — посоветовал Зяблик. — С некоторыми контуженными так бывает. Похезать захотел, а штаны снять забыл. — Эта очередная эскапада, как ни странно, совсем не задела Мирона Ивановича.

— Не имел такой возможности, — объяснил он. — Брюхо пустое было. Три дня до этого ничего во рту не держал… Хотя мне все равно не поверили бы, даже засрись я по уши. Это ведь Отчина, все друг друга знают. Не успел я свою версию рассказать, как мне уже предъявили досье на меня самого. Представляете? Куча бумаг, согласно которым я кругом виноват. И в свержении Коломийцева, и в клевете на Плешакова, и в преследовании патриотически настроенных лиц, и во всяких злоупотреблениях, и в геноциде против союзных нам киркопов, и в анархических устремлениях, и в связах со зловредными элементами, среди которых, между прочим, и вы оба значитесь, — он указал пальцем на Зяблика, потом на Смыкова. — Благо хоть, что солнце с неба не я украл…

— Признались вы? — поинтересовался Смыков.

— А куда денешься? Показали мне свежий указ, где всем преступникам, признавшим свою вину, обещана амнистия. Упорствующие же подлежат немедленному изгнанию за пределы Отчины и территорий, ей подконтрольных. За Агбишер, за Баламутье, к черту на кулички! Пришлось подмахнуть все бумаги, что они мне подсунули. Однако присягать по новой отказался. Говорю, присяга, как и первая брачная ночь, может быть только единожды в жизни. А все остальное — блуд. Помучились со мной еще с неделю, но отступились в конце концов. Если бы присягнул, говорят, мог бы и ротой командовать, а так отделенным пойдешь, да и то только учитывая твой богатый боевой опыт. Дали мне десятерых субчиков, сухой паек на две недели и сюда заслали. Машину эту я уже сам собирал из того, что в местном гараже раскопал.

— Подожди, — перебил его Зяблик. — Я никак в толк не возьму… Кому ты должен был присягать? Какая власть нынче в Отчине?

— Ты сейчас обхохочешься! — Табурет под тушей Мирона Ивановича предательски заскрипел. — Какому-то правительству народного единства… Тоже мне правительство — каждой твари по паре. Но верховодит Плешаков вместе с аггелами. А может, это аггелы верховодят под прикрытием Плешакова. Где они только его откопали?

— Не понимаю… Плешаков, аггелы… Они ведь раньше вроде врагами считались, — удивилась Верка, не венчанная жена бывшего президента Отчины.

— Политика… — многозначительно произнес Мирон Иванович. — Каждый хочет свой интерес соблюсти. Сила, конечно, на стороне аггелов, но больно уж у них репутация подмоченная. В крови по уши замараны. А Плешаков с компанией, наоборот, — славу народного защитника имеет… Усмиритель распрей и рупор национальной идеи. До отца народа мало чего не хватает… Но все это, думаю, временно. Как только они власть в Отчине под себя подгребут, тут союз и кончится. Перегрызутся, как собаки за кость. Тем более что аггелы без крови не могут, хоть и поклялись своих впредь не трогать… Сейчас в поход готовятся. Не то против Лимпопо, не то против Степи.

— Почему же этот бардак в зародыше не задавили? — У Зяблика от ярости даже язык заплетаться стал. — Ведь… ведь… ведь все под контролем было. Аггелы Отчину стороной обходили. Кругом наши ватаги шастали. Сиволапые в симпатиях к нам клялись.

— Не знаю. Меня в ту пору здесь не было… Но только, как я на старости лет убедился, любой народ — что глупая девка. Обмануть его — раз плюнуть. На посулы, на болтовню, на заигрывание попадается, как сикуха шестнадцатилетняя. А уж память точно — девичья. На следующий день про все обиды забывает и любого гада подколодного простить готов. Плох только нынешний день! В прошлое всех тянет, в светлое прошлое, хотя оно на самом деле чернее ада может быть. Прошлое, как гиря, у нас на ногах висит, на дно тянет, свежего воздуха глотнуть не дает! Свободы хотели, а потом от нее в кусты давай шарахаться. Дескать, порядок нужен, твердая рука, дисциплина! Верните Плешакова, верните Коломийцева! Скоро с того света Генералиссимуса звать станут! Сами в хомут лезем! Эх, дураками были, дураками и помрем!

— Ну хорошо, — сказал Цыпф. — Возьмут Плешаков и аггелы власть. А дальше что? Идея какая-нибудь у них есть? Реальный план действий? Что они людям обещают?

— А кому чего не хватит, то и обещают. Да еще в немереном количестве. Правда, не сразу, а лет этак через пять. Всех накормят, все наладят, чужаков приструнят, экстремистов образумят, бабы станут рожать, как кошки, а земля даст по три урожая в год. В смысле свободы совести будет полнейшая идиллия — в кого хочешь, в того и верь. Хоть в Христа, хоть в Каина, хоть в Кырлу-Мырлу бородатую.