Чтение онлайн

Илюшка на скамейке подпрыгнул, словно кто его подбросил, даром что молчун:

– Ура! Соль будет! – И подтолкнул Сеньку в бок. Малыш от неожиданности на Кольку повалился, глазёнками заморгал, но не заревел, а только носом зашмыгал, точно понимал, насколько этот разговор важен и что своим рёвом он настроение может праздничное испортить. А Колька Илюшке кулак показал, дескать, что орёшь, как прокажённый. За столом снова установился порядок.

На станцию Настасья прибежала часам к пяти, раньше не получилось. Упёрся бригадир Василий Андреевич, как козёл на дороге – не столкнёшь. Дескать, как я тебя, Настасья, с косьбы отпущу: сама знаешь, хлеб переспевает, для фронта стараемся, а тебя нужда припёрла на станцию скакать.

– Да мне часа на два, к эшелону, – пыталась вразумить его Настасья, – масло на соль обменять – и назад. Как вернусь, так опять на жатву выйду, норму свою хоть до темноты, а сделаю.

– Ты, Настасья, не баламуть мне людей. – Василий Андреевич говорил каким-то визгливым, как у пилы, голосом, первый признак – нервничает мужик. – Сегодня тебя отпусти, а завтра весь колхоз к эшелонам побежит. Фронт, он от нас хлеба ждёт.

Василий Андреевич уже уходить собрался и вдруг тихо, точно боялся, что кто-то их услышать может, сказал:

– Ладно, Настасья, часа за два до конца работы исчезни украдкой, я вид сделаю, что не заметил…

И вот теперь стоит она на перроне, продуваемая ветром от проходящих поездов. Станция была маленькая, с деревянным вокзалом, похилившимся от времени.

Настасья не была здесь недели три. И сейчас ей показалось, что станционные постройки успели ещё больше накрениться, врасти в землю. Прошлый раз на станции было необычно оживлённо, составы подходили один за другим, стояли и на основных путях, и на запасных. Были это обычные товарняки с теплушками, битком набитые солдатами. Знала Настасья, немцы рвутся к Сталинграду, а эта станция – одна из многочисленных, связывающая двумя железными ниточками центр России с городом на Волге. Туда, в это пекло, и тянулись тогда составы, и дорога точно работала в одном направлении – на юг. На путях и по перрону разгуливали солдаты, пиликала гармошка, вспыхивали пляски, царил какой-то приподнятый дух.

Сегодня на станции было тихо. Только проходившие составы, точно ножом, распарывали застойную тишину раскалённого воздуха. И хоть по-прежнему движение было в одну сторону – на юг, подметила Настасья, что теплушек с людьми почти не было, зато шли вагоны с техникой, пушками, автомашинами, а два состава, видимо, везли танки – под брезентом угадывались их очертания. И самое главное, поезда шли без остановки, только чуть уменьшая скорость, и на стрелочных переводах колёса выстукивали яростную пулемётную дробь.

Настасья, простояв часа полтора, начала беспокоиться за свои пакетики с маслом. Жара и к вечеру не унималась, казалось, что рельсы растопятся от духоты, не то что масло. Видимо, не суждено сегодня добыть соли, пора к дому направляться: теперь скоро скотину пригонят, а дома ребятишки одни – но проходивший мимо знакомый железнодорожник Кузьма Бочаров, с мужем ещё вместе работали, поздоровался и сказал:

– Сейчас с юга состав будет. С юга они все останавливаются.

Наверное, минут через пятнадцать и в самом деле пропыхтел мимо Настасьи составик из пяти вагонов.

Чёрный закопчённый паровозик точно засуетился перед стрелкой, постучал вагонами на переводе и остановился. Настасья, боясь упустить последнюю возможность, бегом побежала к составу. Но – странная вещь – ни одна дверь в вагонах не распахнулась, и Настасья сначала перешла на шаг, а потом и совсем остановилась. Пожалуй, ещё минута прошла, пока скрипнула дверь и на откос выпрыгнул солдат. Был он, видать, в годах, с огромной, блином, лысиной и не по-солдатски упитанный – животик карнизом навис над ремнём. Наверное, от вагонной духоты гимнастёрка его в тёмных пятнах, прилипла, точно приклеенная, к плечам. Солдат потоптался на месте, а потом бегом направился в сторону станционной водокачки, погромыхивая котелком. Настасья пыталась остановить его, крикнула вслед: «Товарищ, товарищ!», но солдат, не оборачиваясь, отмахнулся рукой, дескать, не до тебя.

Настасья проводила взглядом не по возрасту резвого солдата и только тут заметила, что в двери теплушки появилась женщина в белом, с рыжими подпалинами халате, замахала руками.

– Гражданочка, можно вас?.

Женщина подала руку, сильно, по-мужски рванула на себя, и Настасья, закрыв глаза, пылинкой впорхнула в вагон. И сразу в нос ударил стойкий запах лекарства, пота и человеческой крови. От запаха крови тошнота подкатила к горлу, и Настасья открыла глаза, открыла и ужаснулась. В Сумеречной темноте вагона вдоль стен белели нары, и на них, точно куклы спелёнутые, лежали люди. Тугой стон, прерывистое, удушливое дыхание со всхрапом наполнили уши, и Настасья почувствовала, как мелкой трепетной дрожью заходили ноги.

«Господи, раненых везут, – мелькнуло в голове. – Может, и Гаврила мой здесь?».

Женщина в белом выпустила руку Настасьи, метнулась к столу в центр вагона, схватила инструмент, бинты, позвала Настасью:

– Помоги, подруга! – и пошла в угол, к белеющим нарам. Но этот окрик не вывел Настасью из оцепенения, не снял свинцовой тяжести в ногах, и она не двинулась с места. Взгляд её упёрся в противоположный угол, где на нарах лежал рослый, как Гаврила, солдат. Что-то знакомое показалось в его лице, наполовину забинтованном. Главное, нос такой же широкий, с горбинкой, про который он шутил, бывало: «Нос Бог семерым нёс, да мне одному достался». С великим трудом волоча ноги, подошла Настасья к нарам, наклонилась, и вздох облегчения вырвался из её груди. Слава Богу, не Гаврила, хоть и похож шибко и фигурой, и лицом, только молодой, ему лет двадцать пять, наверное, вместо щетины пушок над губой, да и сами губы вздёрнуты точно от удивления, а у Гаврилы губы ровной линией заложены, волевые.

Солдат, видимо, почувствовал, что к нему человек приблизился, руками под простынёй зашевелил, ещё выше губы вздёрнул, зашептал:

– Пить, пить хочу…

Слова эти Настасью из оцепенения вырвали, и она к столу два крупных шага сделала, кружку, под руки подвернувшуюся, схватила, в ведре загремела, но воды там не оказалось. Вскинув глаза, Настасья упёрлась злым взглядом в женщину. Та в углу, усевшись на нары, осторожно бинтовала ногу раненому. Но, видимо, даже эта аккуратность причиняла ему нестерпимую боль. На веснушчатом его лице серебрились капли пота, а руки в изломе за голову вскинуты. От сострадания злоба в Настасье ещё сильнее вспыхнула, и она в сердцах бросила свой свёрток на стол.

– Воды у них даже нет! Им людей не жалко, что ли?!

И, схватив ведро, к выходу кинулась. Поджав ноги в коленях, не размышляя, выпрыгнула из вагона. В другое время Настасья на такое бы не решилась, но теперь бояться некогда было, и, слава Богу, прыгнула удачно. Только на секунду остановилась, тапки с ног сбросила и босиком по тёплым шпалам побежала к водокачке. Перед самым вокзалом повстречалась с солдатом. Тот шёл медленно, припадая на ногу, котелок нёс перед собой двумя руками, боясь расплескать.