Щит
Шрифт:
— Да…
— Так вот, своими расспросами вы бередите незажившие раны и делаете мне больно!
— Иногда раны требуется чи…
— Мэтр Регмар? — рявкнула я.
— Да, ваша милость?
— Я настоятельно прошу вас удалиться…
Не знаю, что оказалось убедительнее — тон, которым я произнесла свою «просьбу», или бешеный взгляд, но лекарь тут же подхватил с пола сумку с травами, поклонился и исчез. Забыв даже попрощаться.
Дождавшись, пока за ним захлопнется дверь, я заставила себя успокоиться и перевела взгляд на Атию:
— Если он еще раз войдет в мои покои без моего разрешения, я пожалуюсь на вас королю…
Не успели Эрна с Атией нацепить на меня халат, как в купальню вбежала Вирия и сообщила, что мэтр Фитцко уже прибыл и ждет.
Кто такой мэтр Фитцко и что ему от меня надо, я не знала и не хотела знать. Поэтому равнодушно попросила передать ему, что занята. И не имею возможности его принять.
Вирия вытаращила глаза. Так, как будто я отказалась побеседовать не с каким-то там безродным мастеровым, а с самим королем:
— Ваша милость, это же сам мэтр Фитцко, портной его величества!
— И что?
— Ну… граф Грасс с трудом уговорил его отложить всю работу и пошить вам несколько платьев…
— Тогда пусть подождет: я не завтракала, не обедала…
— Стол я сейчас накрою! А вы можете пригласить мэтра Фитцко разделить с вами трапезу…
Я вспомнила предыдущий ужин из восьми перемен блюд и поняла, что при всем желании не смогу изображать из себя радушную хорошую хозяйку столько времени. Поэтому скрипнула зубами и отрицательно помотала головой:
— Нет. Никаких «разделить». Сообщи ему, что я скоро выйду…
— А как же обед, ваша милость?
— Потерплю…
Увидев мэтра Фитцко, я закусила губу, чтобы не рассмеяться. И было с чего: крашенные охрой волосы портного стягивал тонюсенький серебристый шнурок, затейливо «украшенный» разнообразными узлами. Тщательно завитые локоны красиво оттеняли нарумяненные щечки и падали на высоченный воротник нижней рубашки изумрудного цвета, зачем-то задранный так, чтобы касаться ушей. Сиреневый камзол, расшитый кружевами сильнее, чем самое роскошное подвенечное платье, был зашнурован золотой тесьмой и перетянут поясом горчичного цвета, тяжелая кованая пряжка которого посверкивала полированной сталью и изображала вздыбленного коня.
Дальше было еще веселее — из-под нижнего края камзола выглядывали лазурные шоссы, обтягивающие дряблые бедра, как перчатка руку, и придающие им какой-то синюшный вид. А их нижний край, расшитый огненно-рыжими кружевами, заканчивался в пальце от голенищ ярко-красных бархатных сапог с каблуками высотой чуть ли не в мою ладонь!!!
Для того, чтобы собрать разбежавшиеся глаза и поприветствовать «гостя», мне потребовалось минуты полторы. И все это время мэтр Фитцко любовался на себя в изящное ручное зеркальце. А когда я, наконец, вымолвила подходящие к случаю слова, царственно повернул голову, оглядел меня с ног до головы и снисходительно улыбнулся:
— Смирения, ваша милость! Вседержитель дал вам главное — жизнь. Остальное дам я…
Я опешила. А через мгновение, подхваченная его помощницами, оказалась за здоровенной ширмой, невесть откуда появившейся в углу. Причем уже без халата и босиком!
Еще через пару-тройку ударов сердца я почувствовала себя куклой — девушки вертели меня так, как считали нужным, заставляли то поднимать руки, то разводить их в стороны, то опускать вдоль бедер и совершенно не обращали внимания на мою наготу.
В какой-то момент я с тоской вспомнила образец предупредительности — мэтра Лауна — и даже попыталась проигнорировать одно из требований моих мучительниц, но безрезультатно: разобравшись с кучей тряпья, бросаемого через ширму снаружи, они начали меня одевать.
Нижняя рубашка… Какой-то балахон… Пояс… Корсет… Платье… Длинные, по локоть, перчатки… Еще один пояс… Что-то вроде сапожек, только коротких и без задника… Лента через плечо… Пара перстней, почему-то поверх перчаток… Пяток заколок для волос и жемчужное ожерелье…
Потом они закололи чем-то не устраивающие их места иголками и вытолкнули меня наружу.
Я сделала пару шагов к центру гостиной и онемела: пока меня одевали, отполированный пол оказался заставлен невесть откуда возникшими сундуками с тканями. Диваны и кресла — завалены нижними рубашками, корсетами и платьями. Стол и все три подоконника — кружевами, пуговицами и тому подобной дребеденью. А рядом с окном появилось здоровенное зеркало, возле которого неторопливо прохаживался виновник всего этого безобразия.
Услышав перестук моих каблучков, мэтр Фитцко повернулся ко мне всем корпусом и покровительственно усмехнулся:
— Ну вот, теперь вы уже чем-то похожи на женщину…
Я вспыхнула, мельком посмотрела на себя в зеркало и на десяток ударов сердца выпала из реальности: платье было… донельзя развратным! И вместо того, чтобы скрывать особенности фигуры, их подчеркивало! Нет, не подчеркивало, а выпячивало на всеобщее обозрение: безумно глубокое декольте, скрывающее разве что ареолы и живот, демонстрировало грудь практически целиком, а кружева и корсет, стягивающий талию, визуально увеличивали ее чуть ли не вдвое. Юбка прибавляла объем бедрам и попе, а почти прозрачная вставка чуть ниже колен показывала внимательному глазу мои голени и икры!!!
— Ну, как вам этот наряд? — дождавшись, пока я обрету дар речи, самодовольно усмехнулся портной.
— Бесподобен! — с трудом сдержавшись, чтобы не наговорить ему гадостей, с издевкой фыркнула я. — Но я — в трауре. Поэтому носить его не буду…
— Так оно же траурное!!! — взвыл мэтр Фитцко. И, подбежав ко мне, куртуазно показал мизинцем на мое левое плечо. — Видите во-о-от здесь черную ленточку?
Для того, чтобы разглядеть крохотный символ скорби, прячущийся в белоснежном облаке из тирренских кружев, мне пришлось подойти к зеркалу вплотную, повернуться к нему левым боком и хорошенечко приглядеться.