Чтение онлайн

Голос ее совсем близко, теперь Иван чувствует руку рядом на матрасе, она приближается к его плечу, так что он ощущает тепло, но почему же Сольвейг Хелене его не боится? Она же наверняка знает, что он натворил?

— А вы не хотите принять душ? — интересуется она. — В ванной есть табуретка, вы можете сесть, а я помогу вам помыться.

Тут он открывает глаза.

— Нет, — он мотает головой. — С этим я справлюсь сам.

— Ну и хорошо, — соглашается Сольвейг, — так и сделаем.

Она открывает дверь в ванную, потому что и это у него есть — отдельная ванная комната. Она снимает с крючка у туалета халат, синий потрепанный махровый халат, который ему выдали в больнице, и пока Иван медленно садится в постели, он отчетливо представляет себе, как заходит в ванную, открывает окно под потолком, вылезает, а затем просто идет — вперед к свободе, в мир без стен, дыша полной грудью.

Сольвейг протягивает Ивану больничный халат и на мгновение склоняется к нему, и он чувствует исходящие от нее запахи — легкий аромат духов и еще чего-то молочного.

— Я сказала им, что они могут не надевать наручники, — шепчет она, — тем ребятам, что дежурят снаружи.

— Ого, — только и говорит Иван.

Сольвейг Хелене тихо хихикает и бросает взгляд на дверь.

— Они все же очень славные ребята, — продолжает она, — и просто делают свою работу. Но я им сказала, что, во-первых, вам ввели снотворное, а во-вторых, вы — сама добропорядочность.

Сольвейг Хелене смотрит на него с улыбкой, она так близко, и Иван задерживает на ней взгляд до тех пор, пока ее яблочные щечки не краснеют.

— Ой, — спохватывается Сольвейг Хелене и резко выпрямляется, — я же совсем забыла дать вам вот это.

Она поворачивается к тумбочке и приподнимает маленький пластиковый стаканчик с лекарствами.

— Что это? — удивляется Иван.

— Обезболивающее. Мы собираемся дать вам с собой еще некоторые лекарства, чтобы у вас были на первые сутки, если понадобится.

Она протягивает ему стаканчик. Две круглые нежно-розовые таблетки — что это на самом деле? Достаточно ли их для того, чтобы его сознание затуманилось? Неужели они этим здесь занимаются? Отупение и чувство сдавленности, может быть, это не из-за боли, а из-за снотворного?

— Ничего, если я приму их после завтрака? — спрашивает Иван. — У меня будет урчать в животе, если я выпью их на голодный желудок.

— Ну конечно же! — восклицает она и ставит стаканчик с таблетками обратно на тумбочку. — Пока вы будете принимать душ, я принесу вам завтрак.

Он опирается на Сольвейг Хелене, когда она поддерживает его по дороге в ванную. Сегодня ему двигаться гораздо легче, Иван сразу замечает, что и руки, и ноги больше не кажутся одеревеневшими, но он все же прислоняется к ней, позволяет ей поддерживать себя, ее тело такое теплое под халатом, из-за большого живота она ходит широко расставляя ноги в больничных сандалиях, немного вперевалку.

— Ну вот, — говорит Сольвейг Хелене, она кладет на раковину полотенце, белое с голубым логотипом поперек. — Если вдруг закружится голова, садитесь вон туда, на стул, и нажмите кнопку вызова, ладно?

— Есть, шеф! — улыбается Иван.

— Договорились, — отвечает Сольвейг Хелене и смеется.

Что-то напевая себе под нос, она выходит из ванной. Иван склоняется над раковиной, и когда поднимает голову, ему кажется, что он видит в зеркале самого себя в детстве: на него пристально смотрят серьезные глаза боязливого двухлетнего ребенка. Иван поворачивает голову, оглядывает окошко на скате крыши и понимает, что оно слишком маленькое. Как это он предполагал, что сможет пролезть в него и спуститься на землю через три этажа? Махровый халат скользит на пол, он освобождается от нижнего белья, поперек трусов также стоит логотип, они надели их на него вчера, к счастью, тогда дежурила другая медсестра, постарше, она обыденно рассуждала о погоде, стаскивая с него исподнее. «Как здорово было сегодня увидеть солнце», — непринужденно заметила она, протирая губкой его интимные места.

Когда он включает душ, холодная струя ударяет ему в грудь. Иван вздрагивает и отскакивает в сторону, но ему приходится вернуться обратно под холодные потоки воды, чтобы отрегулировать температуру, душевая занавеска липнет к ногам, вода с компресса на лбу течет в глаза, а в самой кабинке очень тесно. Когда он намыливается, занавеска прилипает к спине, ягодицы упираются в стену, стоит ему наклониться вперед, и что-то еще шевелится там, под сливным отверстием, Иван думает, сколько еще человек стояло в этой душевой кабине, прислонившись именно к этому участку на светло-зеленой стене. Он упирается в нее ладонями, и стена не двигается, не наступает на него, так просто кажется.

Потом он достает из маленького стаканчика на тумбочке две таблетки. Что именно она сказала охранникам, дежурившим на входе? Что его следует усыпить до того, как машина поедет обратно? Неужели это тот самый план, который они придумали, — дать ему снотворное и закрыть его внутри? Из коридора доносится какое-то металлическое лязганье, кто-то проходит мимо с тележкой; Иван кладет руку на грудь, сквозь махровую ткань халата чувствует биение сердца и считает. Потом он выдвигает верхний ящик тумбочки, и туда, в дальний угол, за томик Нового Завета в черном кожаном переплете прячет две таблетки. Иван едва успевает задвинуть ящик обратно, как за его спиной в дверях раздается звяканье подноса с завтраком.

— Ну вот, Иван, — говорит Сольвейг Хелене, спиной открывая дверь в палату, — вот вам какао и теплые булочки.

— Ой! — восклицает Иван. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — отвечает Сольвейг Хелене, — должно же быть еще что-то хорошее, раз уж это ваш самый последний день у нас.

Она улыбается, аккуратно внося поднос в комнату, держа его над большим животом, и с того момента, как Иван отправится обратно в тюрьму в сопровождении охранников, именно эти слова он будет вспоминать и прокручивать в голове — «ваш самый последний день».

%

Просыпаясь, она вздрагивает, ей кажется, что она забыла что-то очень важное. Голова ноет. Одеяло на другой половине кровати заправлено, светлая фланелевая простыня с тюльпанами разных цветов. Ее туфли аккуратно стоят у двери, неужели это она сама поставила их туда? На спинке стула у кухонного стола висит его вязаный свитер — полоски двух разных оттенков синего; она смутно помнит, как прижалась лицом к этому свитеру, когда он вел ее домой или сюда — к нему.