Шрифт:
Пролог
«Не пробуждай воспоминанья минувших дней, минувших дней.
Не возродишь былых желаний в душе моей, в душе моей…
Не возродишь былых желаний в душе моей, в душе моей…»
Звуки романса разливались в вечернем воздухе, заполняя собой сад, берёзовую рощу и поле, улетая высоко в темнеющее небо, прямо навстречу сгущающимся тучам.
Будет гроза.
Первые раскаты грома уже пророкотали, когда она вышла из этого дома. Гости подпевали, и невозможно было с точностью определить, кто сейчас вторит великому Ивану Козловскому. Но кажется, все они сейчас на веранде и увлечены музыкой, разговорами и вином.
Птицы умолкли. Воздух отяжелел и наполнился озоном.
Оборки платья цепляются за траву под ногами, но ей не жалко японского шёлка. Бог с ним! Что значит испортить платье, когда жизнь летит в пропасть?
Ах, как ужасно, как несправедливо! Как ужасно!..
Который час? Она остановилась и прислушалась. Сквозь стволы берёз разглядела одинокую фигуру, сидящую на берегу пруда.
Ждёт?! Конечно… Каждый день, в одно и то же время… И сегодняшний вечер – не исключение.
Она крепко сжимает в руке тяжёлую малахитовую статуэтку в форме рыбки. Такая милая вещица. Почему она взяла именно её?
Она ступает неслышно, почти не дыша. Не дышать – это просто. Этому можно научиться. В груди успокаивается, в голове проясняется.
Комары совсем озверели. Жужжат похлеще ос. Уж-ж-жасно всё…
Она останавливается совсем рядом. Всего в шаге от… Смотрит. Дышит в унисон. Приходится дышать одним воздухом с… Гадость!
Этот ненавистный запах ландышевого одеколона – гадость! Как же так можно?! Она ненавидит этот запах… Он её просто душит, забирает последние капли кислорода, оседая в носу и на гортани приторными горькими нотами. Если сейчас это не прекратится, она просто задохнётся!!!
Быстрый взмах руки, и рыбка ныряет вниз с чавкающим звуком, разрывая верхний слой кожи и пробивая череп. У неё не остаётся сил, чтобы вытащить статуэтку из раны и ударить ещё раз. Уши моментально закладывает. Исчезла музыка, и вообще всё затихло.
Тело под её ногами дёрнулось и обмякло.
Всё?!
Она стоит несколько мгновений, затем вздрагивает от чужого стона, но тут же берёт себя в руки.
«Всё».
Склонившись, впивается пальцами в тёплые вялые плечи и тащит тело к пруду. Ноги скользят в грязи. Ей хочется кричать и плакать, но она не станет этого делать, потому что это не помогает.
…Что было бы, если бы он всё это увидел?! А, всё равно… Дело даже не в нём. Уже не в нём.
Просто невыносимо видеть изо дня в день, как стремительно рушатся мечты, её мечты.
Он не приехал. Ему всё равно…
Самое тяжёлое – стащить тело в пруд. Но когда вода поднимается до колен, становится легче. Под ногами – коряги старых деревьев, и у неё волосы дыбом встают, когда толстые суковатые ветки касаются кожи.
Она погружает тело в воду, и на поверхности начинают лопаться пузыри, когда голова исчезает под слоем воды. Крупные капли дождя так внезапно замолотили сверху, что вся поверхность моментально покрывается серыми мутными лопающимися полусферами.
Тело в её руках тяжелеет и тянет за собой. Она видит, как ненавистные руки дёргаются в попытке подняться, но тут же оседают и исчезают в мутной темноте.
Вода доходит уже до её груди, и внутри живота становится холодно и тошно. Оттолкнув от себя страшную ношу, она, почти нырнув, двигается обратно, старательно загребая ногами, чтобы не потерять туфли.
«Что сказать? Что?» – Пальцы судорожно бегают по ряду мелких пуговиц на шёлковом лифе, дрожь сотрясает всё тело, но, зубы крепко сомкнуты, а глаза зорко отслеживают любое движение вокруг.
Загрохотало так, что сердце трусливо толкнулось о рёбра горячим комком, словно хотело вырваться и убежать. Яркой вспышкой, осветив всё вокруг, небосвод прорезала кривая молния. За ней ещё одна, поменьше. Плотная пелена дождя превратила рощу в плотную тёмную стену с белеющими вкраплениями стволов. Новый громовой раскат, но уже эхом откуда-то справа, и теперь только ливень – густой и тяжёлый, как подсолнечное масло…
«Гори, гори, моя звезда,
Гори звезда приветная!
Ты у меня одна заветная,
Других не будет никогда…» – неслось с веранды.
«Дождь! Дождь! Гроза! Ура!!!» – гости с визгом и хохотом носились по лужайке, толкаясь и падая в мокрую траву. Ей вдруг показалось, что он среди них – обожгло, но тут же вернуло в жуткую реальность. Его нет. И ему всё равно…
Она с трудом открыла рот и хрипло произнесла: «Дождь… дождь…». Затем побежала, неловко размахивая руками и путаясь в тяжёлом сыром подоле. Закружилась в пьяной весёлой толпе, подставила лицо и руки под неутихающий ливень и громко закричала, давясь слезами и смехом, ощущая, как гулко и радостно бьётся сердце.
1
…Его бабушка курит трубку.
Эффектно оттопырив узловатый мизинец, держит длинный мундштук на ладони, выпуская дым прямо перед собой – мне в лицо.
Мило.
Я молчу и еле сдерживаю улыбку. Наверное, это нервное, потому что смеяться здесь нечему. Скоро приедет вся семья, и вот тогда-то мне точно не поздоровится. Если Костина бабка так себя ведёт, чего ждать от остальных?
Не сдерживаю тяжёлый вздох. Где же Костя??
Софья Дмитриевна изучает меня, по долгу задерживая тяжёлый взгляд на лице, волосах и руках. Сама она выглядит, как английская королева – кокон благородной седины на макушке, крупные серьги в ушах, вокруг сморщенной шеи троекратно обёрнуто жемчужное ожерелье.
Цепляюсь глазами за перстни на её руках и пытаюсь сосчитать, чтобы отвлечься – на среднем и указательном пальцах правой руки их по две штуки, а ещё на мизинцах… М-да… Посуду она точно этими руками не моет. И мыла ли когда-нибудь вообще?
Сколько я уже сижу перед ней на этом неудобном стуле с выгнутой спинкой? Стреляю глазами в угол, где на крышке громоздкого рояля стоят старинные бронзовые часы – десять минут?! Невероятно… Спина затекла, шея ноет. Инструмент инквизиции какой-то, ей-богу, а не стул! Сидение обито узорчатым атласом. Кроме того, что задница просто горит от жары, мне всё время кажется, что я с него съеду. За всё время – лишь одна фраза, произнесённая скрипучим голосом: «Доброе утро!»