Чтение онлайн

Когда Люля, уже в сумерках, всхлипывая и прижимая платок к носу, спустилась во двор — никто не подошел к ней. Я подкараулила Люлю внизу, на ее лестнице, и тайком от других проводила домой.

— Люлечка! Душенька! Голубушка! Господь с тобой! Да что же это стряслось?! — вскрикнула Инесса Станиславовна, когда открыла нам дверь и взмахнула своими белыми улыбчивыми руками.

Из-за ее плеча выглянуло смущенное лицо дяди Альтика с черной остренькой «бабочкой» под ним.

— Объяснитесь, дети, что сие означает? — пробормотал он и поспешно зашарил по карманам. Я подтвердила слова Люли, что она нечаянно упала с лестницы и больше не будет. Дядя Альтик сунул мне и всхлипывающей Люле по горсти аптечных конфет и исчез за шкафом.

Пока Инесса Станиславовна укладывала Люлю в постель, делала ей компрессы, протирания и примочки, я жалась к стене, размышляя о том, что делать дальше: домой идти было рано, а во двор страшно, — теперь-то Свинье мог кто-нибудь донести, что я была у Люли. Наконец Инесса Станиславовна погасила верхний свет и вспомнила про меня.

— Беги домой, деточка, — сказала она и сунула мне целую горсть монет. — Купишь себе завтра мороженое.

До позднего вечера с монетами за щеками я простояла тогда возле двери в их квартиру, вздрагивая от каждого звука на лестнице. В сумерках на лестничной площадке было слышно, как всхлипывает Люля и мягкий голос Инессы Станиславовны пел: «Спокойно и просто мы встретились с вами…» Ей вторили звуки рояля, и высокий голос дяди Альтика повторял: «…как странно все это… как странно… как странно…»

Через несколько дней Люля снова появилась во дворе. За время, пока ее не было, в нашем дворе произошли большие перемены: мы больше не боялись Свиньи. Никто его больше не называл Орлом, а завидев его, мы все, как один, кричали: «Эй ты, Свинья!» И Свинья удирал от нас — ведь как-никак нас было два десятка человек.

Свинья не бил больше малышей, которые не умели ни постоять за себя, ни убегать от него так быстро, как это делали мы прежде, когда боялись его. Свинья больше не смел ударить ни одного малыша, потому что мы не побоялись нарушить самый строгий из неписаных самозарождающихся Справедливых Дворовых Законов и пожаловались на него его матери, старшему лейтенанту, которой он боялся, и она ему всыпала по первое число своим лейтенантским ремнем с бляхой. И позже мы никогда не стыдились того, что нарушили самый строгий Закон из Свода Справедливых Дворовых Законов. Теперь, когда Свинья встречался во дворе с Люлей, он убегал домой.

Может быть, именно об этом каждый из нас мечтал перед сном, лежа с головой под одеялом. Но все вместе мы так не думали. И потому так тогда не было.

Через несколько дней Люля опять появилась во дворе. За то время, пока ее не было, в наших дворах произошли перемены: теперь, если это было возможно, мы еще больше боялись Свиньи. Даже между собой мы не осмеливались больше называть его Свиньей и называли только Орлом. Он по-прежнему, когда встречал, бил нас, подстраивал нам свои злобные каверзы, отнимал все, что мы с собой выносили. Увидев Люлю, Свинья кричал: «Ну, а теперь сдаешься?!» Ну а Люля — Люля бубнила свое: «Я тебя победила, Свинья!» — и уходила домой, задрав лицо в небо, чтобы кровь из носа не капала ей на платье.

Теперь мы не принимали Люлю в свои игры.

С утра до позднего вечера она стояла, прислонившись к камням домов, и, как в первые дни, когда только появилась в наших дворах, вместе с малышами молча таращилась на наши игры. Потому что Свинья теперь время от времени оставлял нас, увязываясь на целые дни куда-то за взрослыми мальчишками, потому что разноцветной пылью расцвело наше дворовое городское лето и потому что у Инессы Станиславовны и дяди Альтика дело, наверное, подбиралось к свадьбе. И когда Люля стояла у стен домов и вместе с малышами глазела издали на наши игры, мы дразнили ее Дулей, Пулей, Пилюлей, Чистюлей… Нечего и говорить о том, что мы перестали ходить к ней в гости, перестали принимать ее угощения газированной водой, хотя бы и с двойным сиропом. Мы теперь не только не оказывали никаких услуг, но перестали даже здороваться с нашей тайной, добровольно избранной королевой — певицей Инессой Станиславовной. Потому что теперь, когда Свинья бил Люлю, мы хором кричали: «Наддай ей еще, Орел! Наддай еще!»

Так прошел год или, может быть, два, потом Инессе Станиславовне дали отдельную квартиру, и они с Люлей уехали из наших домов.

Лет двадцать спустя я случайно встретила Люлю на улице другого города. Это была молодая, милая женщина с большим розовым бантом на белой кофте, висящим чуть-чуть косо. Она узнала меня. Мы разговорились. Она рассказала мне, что давно уехала из нашего города, что работает врачом по спасению недоношенных детей, что работу свою она «просто бог знает как» любит, что она замужем, что у нее двое мальчиков-школьников и что болтаться их без дела во двор она нипочем не пускает.

— Да, — окликнула она меня, когда мы уже попрощались. — Знаешь, кого я недавно встретила? Нипочем не угадаешь! Свинью. Представь себе, я сразу его узнала и он меня тоже. Он подсел ко мне в кафе, куда я забегаю обедать. Представь себе — вполне приличный, упитанный, опрятно одетый мужчина с залысинами. Он поспешил мне сразу похвастать, что работал где-то борцом в цирке, что потом долго служил в каких-то особых — не поняла каких — войсках; хвастал, что общался тогда с одними профессорами, потом его, кажется, за что-то демобилизовали или списали в запас, говорит, что сейчас временно работает, кажется, по снабжению, хвастал, что занимает отменную должность — заведует кладовой, кажется. Возможно, что он это все врал, возможно, что он все это время отсидел в тюрьме: представь себе, у него все руки — я позже это заметила, когда он начал есть, — сплошь исколоты татуировкой. И со всех сторон там значилось только одно слово — Орлов, Орлов, Орлов! Я думаю, что и под костюмом он весь, до последнего вершка, исписан этим словом. Но бог с ним, мне вовсе не хотелось разбираться во всем этом! Знаешь, мне и вообще не хотелось — я думаю, ты поймешь меня, — чтобы он увидел, что я узнала его, и я упорно делала вид, что первый раз слышу о наших дворах. И знаешь, что он тогда сказал мне? Нет, это просто поразительно! Он сказал мне, когда увидел, что я никак не могу его вспомнить: «Сейчас ты в два счета меня вспомнишь! Помнишь, Люля-Чистюля, как я при всех всыпал тебе на чердаке? Что называется, Люлечка-Дулечка, высшим классом. Ну а теперь сдаешься?!» И знаешь, мне совсем расхотелось тогда обедать, — рассказала мне Люля. — Я извинилась, вышла на секундочку из-за стола, расплатилась тайком на кухне и улизнула из кафе.

Путешествие

Она увидела его сквозь большую оконную витрину ювелирного магазина. На вид ему было лет сорок, может быть, тридцать восемь, в общем, он был в том возрасте, когда прожитое оставляет на лице человека еще не глубокие морщины, которые прорежут лоб и щеки лет через пять, словно густые тени. Ей теперь нравились такие лица.

Он стоял на улице у витрины с развешанной и разложенной в ней бижутерией и сквозь стекло смотрел на нее. Да, да, он смотрел именно на нее, в этом не было никакого сомнения: она нарочно два раза спряталась за спину стоящей рядом покупательницы, и оба раза он вытянул шею, отыскивая ее глазами. Он смотрел на нее так. Раньше многие мужчины смотрели на нее т а к — на вечеринках, в метро, в кафе, в магазинах, на улице.

Знакомство с ее первым и вторым мужьями началось как раз с т а к и х взглядов — первый пошел за ней по улице, второй подсел за ее столик в кафе, и точно так же, случайно, оба после нескольких лет ушли из ее жизни, оба — к другим женщинам, с которыми познакомились случайно, как с ней, — первый в химчистке, второй еще где-то. «Не парой они тебе были, совсем не парой, — утешали ее оба раза мама и тетя одинаковыми словами. — У тебя натура совсем другая, у тебя наша натура — богатая». Ну, богатая не богатая — это еще как посмотреть, а вот ведь ушли, оба ушли, к другим ушли, за что ушли — разве не обидно?

Впрочем, второй муж формально так и не стал ее мужем, но они прожили несколько лет настоящей семейной жизнью, и она даже в мыслях никогда не называла его любовником.

Когда эти мужские взгляды исчезли из ее жизни — она не заметила. Только почувствовала однажды, что на улице, в метро, в кафе, в магазинах ей непривычно скучно, и вдруг поняла, что ей не хватает как раз этих взглядов, этих маленьких несбывшихся приключений, именно несбывшихся, потому что, как она теперь поняла, ее волновала самая возможность приключения, а не реальное событие. И вот этой иллюзии приключений вдруг в ее жизни не стало, не стало — и все тут. Но даже сейчас, когда ей было уже сорок лет и когда она иногда сама, особенно по утрам, смотрела на свое лицо в зеркале с ужасом, не узнавая его и недоумевая, как с ней, именно с ней, могло приключиться такое, — она не смирилась с этим.