Сделка
Шрифт:
— Ваша честь, данная ситуация уникальна…
Судья повернулся ко мне:
— Он представляет ваши интересы?
— Нет, — ответил я.
— Тогда он представляет ваши интересы? — судья обращался к Флоренс.
Она прошептала «да» и залилась краской стыда.
— Я немного глуховат, — обратился судья ко всем сразу, — поэтому говорите громче. — И углубился в прочтение бумаг еще раз.
Я подмигнул Артуру Хьюгтону.
Судья, прочитав еще раз, недовольно проворчал:
— Меня интересует следующее: поскольку вы не врач, то на каких основаниях вы можете утверждать, что обследование пациента было тщательным?
Артур не собирался слушать поучения провинциального судьишки и с апломбом заявил:
— Потому что я превосходно знаю этих врачей!
Судья взглянул на него и раздвинул губы в улыбке.
Затем обратился к доктору Охсу:
— Вы — доктор Тэйлор?
— Нет, ваша честь, — ответил Охе.
— Тогда, исключив одно из двух, вы — доктор Лейбман?
— Нет, ваша честь.
— Тогда кто вы такие? И где те, чьи подписи стоят здесь? Клерк, сплошная путаница. Я вынужден отложить слушание дела на месяц. Ничего нельзя разобрать.
Он бросил бумаги на стол и начал ворчать что-то о стопке документов дома, о стопке, которую он еще не начал читать, и так далее… Клерк зашептал ему, оправдываясь.
Заговорил Артур:
— Они скоро приедут, ваша честь.
— Кто они?
— Доктор Лейбман и доктор Тэйлор. Сейчас они едут из Нью-Йорка.
— Почему их уже нет здесь? Я-то ведь здесь!
— Прямо перед заходом сюда мне позвонили и сказали, что они в пути. Десять миль отсюда.
Судья обратился ко мне:
— Вы не хотите отложить слушание?
Я не успел ответить, потому что Артур сделал это за меня:
— Прошу вас, сэр, рассмотреть дело сегодня. Завтра моему клиенту необходимо быть в Калифорнии.
— Тогда надо было позаботиться доставить докторов сюда вовремя! Здесь, может, и не Нью-Йорк, но порядок такой же. Я здесь не для осуждения этого человека, а для его защиты. Я здесь для того, чтобы его права не ущемлялись.
— И чтобы общество тоже не страдало, ваша честь!
Судья улыбнулся.
— Да, да. Вижу, вы тоже юрист! — Он взглянул на свои часы. — Итак, что же тогда будем делать?
— Надо подождать пару минут, — предложил Артур. — Может, пока поговорим неофициально?
— Прекрасно, — сказал судья. — Начинайте!
Он крутнулся на стуле, вежливо выставив ухо для неофициального разговора.
Артур основательно подготовился для своей речи. Он откинулся назад, прикурил трубку и начал:
— Прежде всего, ваша честь, я бы хотел, чтобы вы знали, и надеюсь, что вы воспримете все сказанное мной именно так, как надо, что я — юрист и этого человека. И это не просто мое мнение. Половина деловых бумаг в моем кабинете на Беверли-Хилз касается его деловых контрактов и личных интересов. И думаю, что он первый скажет, сколько услуг я оказал ему в этом плане!
Артур поднялся на ноги и навис над стулом судьи. «Неофициальная» обстановка исчезла, мы снова очутились в суде.
— …И поэтому для меня, как ни для кого другого, появление здесь — горькая, но вынужденная необходимость. Я здесь, уверяю вас, только потому, что его жена, по моему мнению, в настоящий момент больше, чем он, нуждается в помощи, поддержке и понимании.
(Флоренс всхлипнула.) А если открыть вам всю правду, то она была согласна прийти сюда лишь со мной!
Артур сделал паузу. По-моему, чтобы все слышали стенания неутешной Флоренс.
Затем он продолжил:
— Самое неприятное во всем этом, ваша честь, это — осознание того, что я лично лицезрел до своего прихода сюда, а именно это я должен детально изложить перед вами, что будет стоить мне дружбы с этим человеком. И все же я должен это сделать!
Потом Артур принялся перечислять полный список моих прегрешений: надругательство над рекламой «Зефира», кружение на «Сессне» вокруг небоскреба, по его словам, угрожавшее жизням тысяч людей, и лишение Службой гражданской авиации прав на полеты на всю жизнь.
— Ну, — прервал его судья, — такие поступки, разумеется, непростительны! Но, скажите, кто из нас, после стопки-другой, не может… Я имею в виду, их что, тоже относить к категории умалишенных, а не к озорникам? Помните, что вы просите меня избавить общество от человека и поместить его в определенное место. А это серьезно!
— Я помню, ваша честь, — сказал Артур. — Я бы не стал находиться за три тысячи миль от моего офиса лишь для того, чтобы обсудить с вами две-три взрослые шалости! Даже если они очень серьезны!
Он пустился в описание моих более крупных грехов. Я перестал слушать. Все точно. У него имелся даже доклад полицейского о свертке с мусором, который я таскал с собой. Уж не знаю, кто снабдил его этой информацией, но, кто бы он ни был, сделал он это в духе совершенно людском! Артур представил факт с мусором походя, лишь подчеркивая адекватность его восприятия и общего настроения по отношению ко мне — бедному, несчастному умалишенному!
И все же судью, судя по его поведению, представленные на рассмотрение деяния и поступки вовсе не убедили.
Но Артур был дока в своем деле и знал, когда, как и что говорить. Он понизил голос, фразы стали простыми, он применил самый действенный метод — театральный.
Он рассказал историю об Эллен и о «средствах», как мать нашла их в ванне, как ждала в комнате отеля свое заблудшее чадо и как оно наконец появилось в сопровождении негритянского юноши, И всю эту комедию организовал и поставил по необъяснимым причинам собственный папаша Эллен, то есть я!
Дальше — хуже, продолжал Артур:
— …Самое плохое, что может сделать один человек другому, — наплевать в душу…