Чтение онлайн

— Есть причины, — сказал я.

— Ага. Только одна причина — я, — буркнула она. — Всю жизнь вы у меня перед глазами. Но на ма так, как на снимках, ты никогда не смотрел. Ты ее обнимал, целовал и т. д., особенно если знал, что на вас смотрю я. Даже спите вы, держась за руки. Но я хочу сказать не об этом, а о настоящем, как на тех снимках. Признаюсь, что сначала я была повергнута в шок, потому что парочка совершенно непристойная. Но, приглядевшись внимательнее, я поняла, что девочка-то, хо-хо, что надо. И я подумала, что в один прекрасный день ты порвешь с ней. Из-за меня. Ты извини, па, мне стало так больно. Вот и Роджеру я сегодня толковала про эту чудную штуку, о которой мы так много читали, о которой нам так вдохновенно рассказывают поэты. Неужели она настолько скоротечна, что мы должны не терять ни минуты из отведенного нам? Даже погрызлись с Роджером на этой почве. Словно старики. И я прогнала его. Давай, говорю, топай отсюда, топай. Все недостатки семейной жизни у нас с ним уже проявились, а вот прелестей — ни одной. Так озлилась на него, что выбросила пластинку с Бартоком в окно. Наверно, там и валяется, если Роджер не подобрал, чистюля.

Любопытство взяло во мне верх.

— Ты спала с Роджером? Ты… в общем, понимаешь, о чем я?

— Нет, не спала.

— Признаться, я доволен.

— Дело не во мне, а в нем. Он не будет.

— Я хочу сказать, что доволен, что ты еще…

— Па, ты такой смешной. Я ведь не обо всем рассказываю ма. У меня уже было несколько парней. Я ведь учусь в Радклиффе, ха-ха. Па, ты что, пребывал в неведении?

— Хм. А Роджер в курсе?

— Роджер! Он — мой постоянный ухажер, как же я ему расскажу? Мне уже восемнадцать лет, па, и иногда — как говорится в умных книжках — я испытываю сильнейшую потребность. Тебе ли не знать этого? А как Роджер ушел, я сразу же поставила одну из твоих старых — Диксиленд, 78 градусов. Не волнуйся, обращаюсь с ними очень бережно. Слушала и думала — мой па однажды был таким. Итак, что же случилось? Па? Роджер, кстати, их ненавидит, а я люблю. Ему подавай Майлса Дэвиса. Говорит, что все остальное — это белокожая подделка.

— Не понял?

— Так, мол, белые думают о том, что из себя представляет негр, помесь примитива с дьявольщиной. Меня это тоже покоробило. Спрашиваю его, а ты что, не белый? Ты — подпевала! Ну-ка, кыш отсюда! Как белены объелась. Начала орать на него, мол, ты — ни рыба ни мясо. О постели не сказала в открытую, и так все ясно. В чем тогда дело, говорю, в чем? Пошел вон, говорю, пошел вон. Па, можно я еще хлебну водочки? Па, налей мне еще. Я выпью и сразу засну. Уже поздно. Спасибо. Весь мир за стенами дома в ожидании, а ты разводишь маленькие, мелкие свары. Вот такое у меня чувство было и тогда. Сама от себя не ожидала. Говорю Ирэн: иди и покажи снимки ма. Кинь их ей! Чертова Ирэн дрожала как осиновый лист. Маме, разумеется, осталось только выгнать ее. А я собираюсь слать ей Деньги, пока она не найдет другую работу.

И вот я гляжу на вас обоих за ужином. И не могу понять, а случилось ли вообще что-нибудь? Вы — как всегда. Никаких признаков жизни. Ну, па, положим, еще не совсем мертвец, у него, думаю, жизнь еще теплится, как в этих старых пластинках. Совсем на донышке, но есть. Поэтому я и поцеловала тебя. И только потом ко мне пришла ужасная мысль — я вспомнила те фотографии и подумала, теперь у них могут быть дети!

Эллен была приемной дочерью. Она появилась у нас, когда нам с Флоренс стало окончательно ясно, что своих не будет. Мы прошли обычные тесты у лучших специалистов, — колбочки, мазки, образцы, анализ семени и тому подобное, все что можно, а нас все успокаивали, мол, дело не совсем безнадежное, надо стараться, стараться и не падать духом, мол, в таком деле сказать наверняка трудно. Мы старались, но ничего не получалось. По-моему, все дело во Флорейс, да что там темнить, я знаю точно — это она бесплодна. От меня раз залетела одна актриса с телевидения, а раз — жена моего лучшего друга. Обе делали аборт. Но я молчал и ходил с Флоренс по всем врачам-лекарям.

— Па, ты что молчишь? Рассердился?

Я сжал зубы. Ничего не ответив, взглянул на Эллен. Приемная дочь начинает жизнь, будто она одной крови. Однажды она хватает тебя за большой палец, и на это у нее уходит вся ладошка, и ты начинаешь любить ее. Ты забываешь, что дитя не твое. Это уже не важно! С этого момента все решает одно: интересы, дела, деньги — все идет на ребенка. Ты забываешь Европу, Азию и Африку, ты проводишь летний отпуск там, где у дочери будут подружки. Видит Бог, я действительно любил Эллен, любил ее глупышкой, девчушкой и подростком. Но, начиная с ее семнадцати, она неожиданно стала выглядеть как не наш ребенок, как незнакомка, пробравшаяся в дом по ошибке. И самое ужасное, что именно в этом состояла вся разница. Для нее мы по-прежнему были па и ма, но для меня она была уже не тем, кем раньше. В ту ночь она казалась мне старше и даже, мне неудобно говорить, грубее.

— Па, я хотела сказать, не делай этого больше. Я не хочу быть причиной, по которой вы с ма живете вместе.

Молчание.

— Потому что, — продолжила она, — когда ты думаешь о мире возможностей, открытых для тебя, обо всем, что ты можешь сделать, па, неужели тебя не охватывает стыд?

Молчание. Она спрыгнула вниз и обвила руками меня.

— Па, почему ты не уходишь к этой девчонке? С ней ты такой счастливый!

— Эллен, — обратился я к ней, — по-моему, в мире не найдется такого умника, который бы точно знал, что хорошо для другого человека. А о матери и обо мне ты ничего не знаешь, ничего.

Она вымыла свой бокал, чтобы не осталось следов.

— Эллен, — сказал я, — я не сержусь на тебя.

Она чмокнула меня в щеку и сказала: «О’кей». Но голос у нее был грустен. Она ушла.

Оставшись на кухне один, я отпробовал баварского торта — сладкое успокаивает мою душу.

Потом бродил по комнатам. Потом подошел к телефону и набрал номер Гвен.

— Привет, — сказал я.

— Эдди, с тобой что-то случилось?

— Нет, ничего. Я разбудил тебя?

— Издеваешься? Посмотри на часы!

— Около четырех.

— Что-то произошло?

— Произошло. Но сейчас не время.

— Флоренс?

— Да. Возникла одна проблема.

— …

— Несколько дней придется не видеться. Завтра позвоню и все расскажу. Хорошо?

— Хорошо.

— Я вешаю трубку.

Она промолчала.

— Клянусь, разговор очень серьезен. Возникла проблема.

Она снова промолчала, я попрощался и повесил трубку.

Звонить отсюда всегда опасно, Флоренс может взять трубку параллельного телефона наверху.

На следующее утро, позвонив Гвен из офиса, я узнал от девчонки-привратницы, что Гвен купила билет на самолет до Нью-Йорка. А в полдень в офис пришла телеграмма уже из Нью-Йорка. «Теперь у тебя никаких проблем». Без подписи.

Сигареты «Зефир» молниеносно вылетели у меня из головы. Я прошел к себе в кабинет и выслушал Сильвию, секретаршу, передавшую, что звонила миссис Андерсон и что дома лежит от нее записка. Звучала информация как-то угрожающе. Но что бы там ни было, мне было абсолютно безразлично. Меня устраивала уютность моего рабочего кресла. Из резинки я соорудил рогатку, привязав концы к пальцам, выпрямил горку скрепок и начал вести обстрел: рекламы «Зефира», бесчисленных фотографий собственной персоны, произносящей спичи по случаю разных торжеств. Флоренс и Эллен я пощадил. Самыми внушительными скрепками были обстреляны снимки мистера Финнегана, подписанные им лично. Затем я повернулся к окну и начал стрелять по человечеству в целом. Сильвия вела за мной наблюдение. И до тех пор пока она не прокашлялась, мне как-то не приходило в голову, что я не один.

— Что такое, Сильвия?

— Э-э… Может, вы отдохнете сегодня?

— Почему?

— Э-э… миссис Андерсон…

— Что она сказала?

— В общем-то, ничего конкретного, но она…

— Сильвия, не будем играть в кошки-мышки. Она сказала вам массу конкретного, а вы, я вижу, и не собираетесь напрягать голосовые связки?

— О нет, сэр, только…

— Соедините меня с миссис Андерсон!

— Я не могу…

— Вы знаете, где она, шевелитесь же, Сильвия!

— В данную минуту не могу, она в машине, едет…