Чтение онлайн

Элу Большой вздохнул дважды - сначала долго и тяжело, особенно на вдохе, а потом коротко, с резким выдохом.

Всматриваясь в Гри своими синими, со смешинкой глазами, Гор Максович сказал, что пора заняться письменной работой. В дверях старик еще раз обернулся и, пригрозив пальцем, напомнил; ярость и гневливость не украшают истинного мужа.

Работу Гри закончил к полудню - через два часа с четвертью. Когда пробило двенадцать, Гри удивился - время было другим, с иной протяженностью.

– Как будто вовсе не было времени, - сказал он папе и Гору Максовичу.

– А может, его и на самом деле не было?
– спросил старик серьезно, и в нынешний раз Гри показалось, что он нисколько не шутит.

Гор Максович аккуратно сложил листки, исписанные Гри, и торжественно отворил перед ним дверь:

– До тринадцати часов, Григорий Динович, вы свободны. Будь у меня столько времени, я бы первую половину его уделил бассейну, а вторую - завтраку и десятиминутной прогулочке.

– Можно, папа?
– неуверенно спросил мальчик.

– Гри, - пожал плечами отец, - здесь распоряжается Гор Максович. И если бы Гор Максович. рекомендовал мне отправиться в бассейн, я не стал бы терять попусту время.

Спустя минуту Гри на третьей скорости уже пересекал школьный сад.

– Ну, а теперь послушаем, что же нем скажет Элу Большой. Не послушаем, - поправил сам себя старик, - а посмотрим.

Включив экран, Гор Максович сначала забормотал, потом пустил каскад гм-гм-гм, модулируя его от невнятного хмыканья до безукоризненной артикуляции, и, наконец, произнес трубным голосом электронного информатора:

– Итак, дорогой Дин Григорьевич, за вчерашний день ваш сын выдал двести восемьдесят единиц информации по шкале Розова-Анжу вместо шестидесяти, положенных учебной программой. Это по устному рассказу. А теперь посмотрим, что даст нам письменный вариант. А-га, а-га, а-га... двести сорок. Это без графологического анализа. Подождем минутку, одну минутку... так, еще шестьдесят. Итого, стало быть, триста.

– Да, - Дин Григорьевич торопливо барабанил пальцами по панели, - но совершенно очевидно, что устный рассказ текстуально не уступает письменному и уже хотя бы поэтому содержит больше информации.

– Вот именно, - подхватил старик, - но не в чистом ее, так сказать, обнаженном виде, а в скрытых эмоциональных формах, представленных исключительно в модуляциях голоса и пантомиме. Голосом, глазами, руками человек досказывает то, что не удалось облечь в слово. А Элу Большой этой информации и не учитывает. Для Элу существует сигнал только в слове. Между самым одаренным мимом и каменной бабой для Элу нет никакой разницы.

Рассекая комнату по диагоналям. Дин Григорьевич всякий раз непроизвольно останавливался посредине - в том месте, где диагонали расходились. Потом он решительно направился к окну и минут пятнадцать, не отрываясь, смотрел вниз. В школьном саду играли ребята - они смеялись, они рядились, как сто и двести лет назад, в индейцев, они бегали наперегонки, восторженно визжа при успехе и хмурясь при неудачах. Что мог сказать об этих ребятах Элу Большой? Ничего: по Элу, эти дети не были носителями информации.

Потом вдруг среди играющих в саду ребят появился Гри. Он мчался вприпрыжку, имитируя бег лошади. Дин Григорьевич улыбался. Он думал о том, что информация, которую выдал вчара и сегодня этот мальчик, индуцировала в мозгу у него, отца, мысль-лавину. Кто знает, может, именно в ней выкристаллизуется конструкция нового Элу. Об этих мысль-лавинах впервые заговорил в прошлом веке математик Тьюринг. Он полагал их исключительным свойством одаренных людей. Но, возможно, Тьюринг ошибался? Наверняка ошибался; во всяком случае, временная характеристика этой функции совершенно необходима: дети-то почти всегда мыслят творчески. Тысячи детских "почему", изнуряющих взрослого человека, - это и есть цепная реакция, мысль-лавина Тьюринга.

Почему же мы не доверяем детям? Что происходит, когда дети вырастают, с этими их мысль-лавинами - исчезают они спонтанно или подавляются извне? Альберт Эйнштейн признавался, что он чересчур долго был ребенком. Иными словами, то, что другими решено было уже окончательно и бесповоротно, для него оставалось загадкой. И в этом его первое преимущество: когда все ясно, нет нужды открывать, нет нужды познавать.

Однако где-то ведь надо остановиться - нельзя безоговорочно полагаться на мироощущение детей. Лень, праздность, легкомыслие, пустое фантазерство - это тоже дети. Но что такое, в сущности, лень? Если отбросить всякие нравственные приговоры, то лень - просто-напросто нежелание системы функционировать в заданном направлении. Но полноценное функционирование - естественное состояние всякой нормальной самоорганизующейся системы. Почему же она сопротивляется? Неужели она инстинктивно оберегает истинное свое "Я", которое надобно раскрыть? Стало быть...

– Странно, - сказал неожиданно вслух Дин Григорьевич.

– Ничего странного, - возразил стоявший рядом с ним человек.
– Жил некогда в Ясной Поляне удивительный старик. Впрочем, тогда он еще не был стариком. И написал он, человечище этот, забавную статейку: "Кто у кого учится?" И доказывалось в этой статейке, что мы - опытные и всеведущие - учимся у детей.

– Да, - рассмеялся Дин Григорьевич, - во всяком случае, наиболее разумные из варварского племени взрослых. Но кто может указать подлинные границы истины? Самое трудное - вовремя остановиться. Прежде людям это не слишком удавалось. А теперь? Я знаю, вы видите Гри уже здесь, у себя, но...

– Короче, - внезапно прервал его Гор Максович, - мой старомодный дед определял такие ситуации яснее: и хочется, и колется. Гри должен остаться здесь, на седьмом, по классу спецпрограммы - десять лет за семь плюс зеленая дорога спонтанным влечениям. Но его отец боится... ммм... промаха. С одной стороны, он не решается потворствовать склонностям своего сына, с другой - не решается им противодействовать.

– Да, - кивнул Дин Григорьевич, - ваш старомодный дед прав. У меня нет уверенности, что незаурядная наблюдательность и впечатлительность - это и есть истинный Гри. Через три года - что три - через год все это может улетучиться без следа. А память о недавней твоей исключительности - нелегкая память.

– Превосходно, превосходно, - воскликнул старик, - а позвольте узнать, чей же удел может предвосхитить ваш Элу? Чьей судьбой он вправе распорядиться? Всякой, только. не вашего сына! Так? Извольте ответить: так? И вообще на кой, собственно, черт тогда ваш мудрый Элу!

– В том-то и беда, - вздохнул Дин Григорьевич, - что мудрости у него не больше, чем у нас с вами... Школьная система во все века - оговорки не меняли дела - основывалась на абсурдной аксиоме: человек стандартен по существу своему. Дифференциация же, за редчайшими исключениями, оказывалась уделом лишь будущего, когда воспоминания о школе были уже, как воспоминания о первой любви, красочны, элегичны и бесполезны. Но ведь и Элу видит только прошлое и настоящее, да и то лишь уголком глаза. А греческие мойры и римские парки, расхохотался Дин Григорьевич, - по-прежнему запирают нас на замок, ключи же забрасывают в будущее.