Седой
Шрифт:
– Ну, ты даешь, Крапленый! Что я, шизонутый?
– То-то… – Крапленый помолчал. – Удачно получилось. Рванули когти втроем…
– А где остальные?
– Там… – Крапленый показал на потолок. – И меня туда же отправят, если заметут.
– Что так?
– Часовых. Двоих. Ногами вперед…
– Ого! Вышку [11] на плечах носишь, Крапленый.
– Двум смертям не бывать… Да и вышку уже отменили. Еще погуляем, Зуб.
– Начальник у нас хороший в Кремле сидит, – рассмеялся Зуб. – О деловых заботится. Но пожизненное тоже не мед.
11
Вышка – высшая мера наказания, расстрел (жарг.)
– Меня еще поймать нужно.
– И то верно, – охотно согласился Зуб.
Крапленый повернулся к хозяйке, которая робко выглядывала из кухни.
– Зинка! Садись к нам, чего столбом стоишь. За мое возвращение выпей.
– Спасибо, Федя…
– Моя заначка цела?
– Конечно, конечно, Феденька!
– Ты мне завтра одежонку поприличней справь. Да смотри, чтобы не усекли!
– Все сделаю, Федя, как надо.
– Зуб, мне клевая пушка нужна.
– «Парабеллум» устроит?
– Вполне. И патроны.
– Когда?..
– Еще вчера.
– Понял. Завтра к обеду притараню.
– У тебя есть на примете подходящие волчары [12] ?
– В общем есть… – Зуб заколебался. – Но…
– Что – «но»?
– Народ измельчал, Крапленый. В основном сявки [13] . Деловых мало.
– Обмозгуем и это. Найдем. Как Профессор?
– Кряхтит. Цветочки стал выращивать. Дедушка. Только внуков и не хватает.
– Вот и поспрашивай его… насчет «внуков». У него глаз наметанный, гляди, посоветует кого для дела.
12
Волчара – опытный вор (жарг.)
13
Сявка – вор-подросток (жарг.)
– Спрошу.
– Все, вали отсюда. А я тут с Зинкой… потолкую.
– Застоялся? – понимающе осклабился Зуб.
– Что, свое забыл?
– Такое не забывается…
– Так я жду тебя к двенадцати дня.
– Покеда. Приятных сновидений. Гы-гы…
– Пошел к черту!
– Уже иду…
Глава 3. КОСТЯ
Дороги, дороги, дороги…
Пыльные, унылые, в колдобинах и рытвинах – грунтовые; стремительные, с просинью у горизонта – асфальтированные; горбатые, осклизлые от ненастья булыжные мостовые и узенькие незаметные тропинки, невесть кем протоптанные среди полей и лесных разливов.
Дороги неторопливо разматывали свои полотнища, укладывая их под ноги Косте, куда-то влекли, манили в не изведанное, не пройденное…
С той поры, как Костя ушел от родственников, минуло четыре месяца. Палящий летний зной постепенно уступал место зябкой ночной прохладе, умытой обильными росами, и тонкое потертое пальтишко уже не спасало от холода.
Пока было тепло, Костя спал прямо на земле, у костра, подложив под голову свою котомку. Ближе к осени он старался разыскать стог сена или соломы и, зарывшись, как крот, в нору, блаженствовал в мягкой и ароматной теплыни.
За лето, несмотря на скитания, Костя заметно вырос и окреп.
Голодным он не был никогда. Год выдался урожайным, земля щедро делилась с Костей своими богатствами: ягоды, грибы и орехи в лесу, овощи на полях, фрукты в заброшенных садах. Он научился добывать яйца и рыбу. Как оказалось, большой хитрости в этом не было. Возле каждого деревенского пруда обычно копошились стаи домашних уток и гусей, которые поутру неслись в камышовых зарослях, куда их хозяева забредать не догадывались. А с рыбой было и того проще: пройдешь вдоль обрывистого берега или плотины, нащупаешь промоину или нору под водой – вот тут уж не зевай, юркие караси долго ждать не станут.
Ловил Костя голыми руками и щупаков, таившихся в мелких речных заводях среди длинных стеблей водяных лилий и кувшинок. И только хлеб и соль Косте доводилось видеть не часто.
Замкнутый и очень стеснительный, он даже в мыслях не мог представить себя попрошайкой или вором. А иного пути добыть хлеб и соль не было.
С солью однажды Косте здорово повезло. На пастбище, у загона для скота, он нашел несколько кусочков каменной соли, «солонцов», – их с видимым аппетитом лизали дойные коровы. Отполированные шершавыми коровьими языками до матово-серого блеска, величиной с гусиное яйцо, солонцы приятно отягощали вещмешок беглеца.
На привалах Костя доставал свое соленое сокровище, раскладывал на носовом платке, в который раз пересчитывал куски, а затем, выбрав самый лакомый с виду, сосал его, как леденец. Но хлеб…
Хлеб оставался для него недосягаемо-прекрасной мечтой, в ночные часы уводившей в такой далекий теперь мир детства, согретый любовью и лаской отца и матери. Ему часто снился пышный, душистый, с золотистой корочкой ржаной каравай, испеченный в печи на капустном листе бабушкой Лукерьей, и запотевшая крынка холодного молока из погреба.
Как-то среди лета он не выдержал и подошел к костру, возле которого сгрудились сельские пацаны-пастушки, выгнавшие колхозных лошадей в ночное. Приняли его приветливо, без особых расспросов. Просидел он с ними всю ночь, слушая всякие деревенские побасенки и истории.
Краюху хлеба – подарок пастушков – Костя бережно спрятал за пазуху. На ходу отщипывая крохотные кусочки, он совал их в рот и, перекатывая вязкий комочек языком, не осмеливался его проглотить, стараясь подольше насладиться невероятно желанной хлебной кислинкой…
Осень уже властно напоминала о себе седыми заморозками, когда Костя решил возвратиться в город – нужно было искать теплое пристанище и крышу над головой.
После недолгих поисков он облюбовал старый заброшенный пакгауз на железнодорожной станции, где в чудом сохранившейся каморке кладовщика стояла железная печка-буржуйка с длинной, местами проржавевшей трубой.
В топливе недостатка не было – возле запасных путей высились горы угля.
Едва обустроившись, Костя начал искать работу. Не по годам серьезного и неулыбчивого подростка приняли в свою бригаду станционные грузчики, – людей не хватало, и им часто приходилось работать в две смены.