Чтение онлайн

— Полагаю, вы совершенно правы, профессор.

— Вы бы могли связаться с американцами, инспектор?

— Нет ничего проще.

— Обратите их внимание на жену, облаченную в солнце… A woman clothed with the sun. Пусть попробуют выяснить обстоятельства, при которых была нанесена татуировка у этой… Как ее?

— Патриция Кемпбелл.

— Вот именно!.. И вообще, Обердорфер, есть смысл расширить масштабы поисков. Интерпол ведь действует по всему миру?

— С некоторыми исключениями.

— Например?

— Много, профессор. Китай, Северная Корея, Вьетнам, Ирак, Иран — устанешь перечислять.

— А Япония?

— С Японией полный порядок.

— Отлично! — Широко распахнув дверь, профессор влетел к себе в кабинет, проявив прыть не по возрасту. Подскочив к письменному столу, украшенному бронзовым чернильным прибором со сфинксами и фараонами в стиле начала века, он, стоя, написал библейскую сентенцию на нескольких языках. — Пусть дадут эту даму в диадеме из звезд, эту лтошап, во все англоязычные страны. Не исключено, что где-то и отзовется. Французов тоже не грех озадачить, — подчеркнул он строку, где значилось: «Une femme envelop'ee du soleiel». — Ваш германский коллега еще здесь?

— Отбыл в Гамбург.

— Пошлите ему туда.

— На английском?

— На всех языках! «Жена, облаченная в солнце!» — Кребс с чувством продекламировал грозный библейский стих. — Не берете в счет прибывающих иностранцев? Господин Аливелиев вас ничему не научил?

— Простите, господин профессор, — повинился инспектор, словно проштрафившийся студент. — Сразу как-то не сообразил.

— А это — японцам, — Кребс тщательно выписал столбцом изящные иероглифические знаки страны восходящего солнца. — От них пошло, к ним и вернется. «И возвращается ветер на круги своя».

ВАМ ПОМОЖЕТ НЕ СОДЕРЖАЩАЯ САХАР ЖЕВАТЕЛЬНАЯ РЕЗИНКА «ДИРОЛ»

Глава тридцать седьмая Эмбрионы

В связи со смертью девятилетней Терри Кемпбелл из города Андовер, штат Массачусетс, Невменову поручили задать несколько вопросов доктору медицины Дугласу Иглмену, открывшему частную клинику в Москве.

К несказанному удивлению шефа российского отделения Интерпола, Иглмен практиковал на территории Центральной клинической больницы, принадлежавшей ранее четвертому, кремлевскому, отделению Минздрава. Громадный кунцевский комплекс и ныне обслуживал все ветви власти, включая Президента. Для первых лиц был отведен особый корпус, оборудованный линиями связи и небольшой телестудией, позволяющей в случае экстренной надобности выйти в эфир. Огороженный внутренним периметром, корпус бдительно охранялся даже в то время, когда пустовал.

В свое время именно здесь построили декорации избирательного пункта, чтобы в последний раз явить миру Константина Устиновича Черненко, которому оставалось жить считанные часы. Все честь по чести: растроганные лица членов избирательной комиссии, кабина, урна, пока только для бюллетеня, и букет цветов, уже дышавших тленом.

Но было бы ошибочно полагать, что в кунцевской ЦКБ с тех пор ничего не изменилось. Сформировавшаяся в стране политико-экономическая система, где робкие черенки демократии причудливо мутировали на стойко укорененном подвое номенклатурной державности, а капитализм образовал уродливую химеру с социализмом, наложила свой несколько карикатурный отпечаток и на режимную медицину.

Теперь попасть сюда мог, кто угодно. Не в отдельный корпус, понятно, но безусловно в отдельную палату и, разумеется, за большие деньги. На первых порах это приводило к курьезным сценам, когда в больничных коридорах встречались старые знакомые, скажем, вор в законе и городской прокурор. При этом у вора, оплатившего пребывание твердой валютой, даже были некоторые преимущества перед служителем Фемиды, которого лечили за государственный счет.

Такая звезда криминала, как, к примеру, Китаец, поправлявший здесь здоровье после недолгой отсидки, обслуживался на уровне министра или бывшего завотделом ЦК. Человек светский и обаятельный, Нефедов мило раскланивался с прокурором, шутил с генералом милиции и поигрывал в шахматишки с последним премьером коммунистического правительства.

Некоторая странность ситуации никого особенно не смущала, ибо за высоким забором ЦКБ днем и ночью шумел еще более странный город, а за его окраинами — область и уже совершенно непостижимая умом провинция со своими президентами, ханами и секретарями обкомов.

Коммерческая деятельность больницы не ограничивалась одними платными услугами. Основной доход приносила аренда добротных, оснащенных всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами помещений. Множество фирм, преимущественно зарубежных, нашло приют под гостеприимным кровом прославленного учреждения, внесшего достойный вклад в упрочение и воспроизводство тоталитарного режима.

Воспроизводство, сугубо в биологическом, без всякой политики, аспекте, и послужило основной причиной появления доктора Иглмена в столице Российской Федерации. У себя на родине он вызвал кратковременную сенсацию изобретением сыворотки, якобы излечивающей от паралича. Материалом для ее приготовления служила зародышевая ткань и плацента, издавна использовавшаяся в производстве всевозможных омолаживающих кремов и чудодейственных мазей. Не бог весть какая новация в медицине, но на первых порах результаты показались обнадеживающими. Тем более что, кроме инъекций, Иглмен широко использовал и методы гипноза, а также физиотерапии, которые уже сами по себе вызывали благоприятные изменения в парализованных органах. Лечение стоило дорого, один зародышевый материал обходился в тысячи долларов, но от желающих не было отбоя.

Преуспевающий врач уже подумывал о строительстве специального госпиталя и даже присмотрел подходящее местечко в штате Небраска. Щедро оплаченная реклама принесла настолько широкую известность, что Иглмен и сам уверовал в свою гениальность. Нобелевская медаль ему навряд ли светила, но оттиски статей регулярно посылались по стокгольмским адресам. Чем черт не шутит?

Черт не шутит огнем, в котором обновляется природа и все, достойное конца, обращается в пепел.

Сделаться новым Солком, подарившим благодарному человечеству вакцину против полиомиелита, Иглмену было явно не суждено.

Один за другим пациенты начали предъявлять иски. Ремиссия оказалась слишком короткой. Через пять-шесть месяцев больные возвращались в прежнее состояние. У некоторых, особенно детей, наблюдались осложнения.

В дело вмешалась врачебная комиссия, пользующаяся в США непререкаемым авторитетом, соизмеримым разве что с Верховным судом. Последовавший вердикт окончательно и бесповоротно выбил почву из-под ног Иглмена. Его сыворотка была признана в лучшем случае бесполезной, а сам он лишен лицензии. С частной практикой пришлось распрощаться. В России наглый проходимец, не имеющий врачебного диплома, мог беспрепятственно пользовать страдающих онкологическими заболеваниями, вконец отчаявшихся людей шарлатанскими средствами вроде акульей печени или ртути. И это воспринималось чуть ли не как триумф демократии. В странах традиционно демократических подобные номера не проходят. Иглмен вынужден был подчиниться закону, ибо в противном случае его ожидала многолетняя отсидка. Оплата исков, вместе с судебными издержками, полностью истощила его банковский счет. Пришлось продать дом и сменить место жительства. Перебравшись в захолустный городишко Санта-Магдалена, на самой границе с Мексикой, он занялся подпольным врачеванием в нищей среде незаконных эмигрантов, для которых любая огласка была столь же нежелательна, как и для него самого. Будучи вполне квалифицированным медиком, Иглмен исправно навещал импровизированные поселки, где в вечном страхе перед иммиграционной службой обитали сельскохозяйственные рабочие из Латинской Америки — латинос. Заработки были грошовые, но на жизнь хватало.