Чтение онлайн

— Как же лидеры, которые впереди идут и за собой ведут?

— Миф: никуда они не идут и никого не ведут — ловко балансируют на гребне людского водоворота. Это тоже искусство, тебе, кстати, недоступное. Главное — вовремя озвучить формирующуюся в массах волю, и тебя назовут лидером.

— Говоришь убедительно….

— Могу и доказать.

— А докажи.

— А докажу. Но перед тем небольшое лирическое отступление.

Четвёртое моё путешествие в Зазеркалье началось от самого синего в мире.

Командиру БЧ атомного крейсера "Севастополь" капитану второго ранга Гладышеву А. В. был дан внеочередной краткосрочный отпуск с выездом на родину. Основание — телеграмма, в которой некто Чернова Л. сообщала, что Валентина Ивановна Гладышева внезапно умерла от сердечной недостаточности, и похороны состоятся в среду.

В среду…. В какую? Сколько их прошло с рокового дня? Судя по дате на телеграмме….

— Билли, голова не работает — сообрази.

— Отстал безнадёжно. Валентину Ивановну схоронили, когда "Севастополь" был в походе. Успеть бы теперь к Сороковинам.

— Может, самолётом?

— Так уже едем.

Действительно, спальный вагон покачивался, будто на лёгкой зыби. Колёса, выбивая морзянку, постукивали квадратами кругов своих по стальным рельсам. Тепловоз, напрягая лошадиные силы, тащил состав вглубь континента. В Башкирию. В далёкую страну моих предков.

Когда-то, во времена покорения Сибири и освоения Урала, отстал от ватаги донцов лихой казак Ефим Гладыш. Выбыл из строя по причине ранения. Выходили его в башкирской землянке местные жители. Зиму только с ним пронянькались, а стали родней братвы. Круглолицая дочка хозяина подарила пришлому любовь. И осел донской казак в лесах Уральского предгорья. Срубил дом на фундаменте, скотину завёл, межу вспахал, огород засадил, улья поставил. Научил родственников плуг в руках держать и пищаль. От этих стародавних времён берёт начало история села Гладышево.

Дед моего двойника, Константин Захарович, погиб в сорок пятом у стен рейхстага. Родителей он не помнил. Воспитанием занималась бабушка Валентина Ивановна, заслуженная учительница республики. Они ладили, пока Лёшка не подрос и понял, что бабуля строит его жизнь под себя — хочет выучить в сельского педагога и вернуть в село для продолжения династии. А парня манили дальние страны и большие города, скрип парусов, плач чаек, шум прибоя. Однажды решился и удрал из дома. Без всякого конфликта — не предупредив, не пригрозив. Просто собрал котомку с продуктами, запрыгнул на проходящий товарняк и был таков. Пересёк полстраны — где пешком, где на попутках. И вот оно, Чёрное море!

Потом нахимовское училище и первое письмо бабуле — прости, родимая. Она простила. Даже приехала в ВВМУ, когда вручали Алексею Гладышеву лейтенантские погоны и кортик. Она приехала, а он так и не удосужился за эти годы навестить её в родовом поместье Гладышево. Как удрал тайком в тринадцать лет….

И вот, спустя четверть века, блудный внук возвращается к остывшему очагу.

Прости, бабуля.

— Билли, зачем я в этом мире?

— Время покажет.

— Бабушку не воскресить. Какие неразрешимые проблемы могут быть у кавторанга Гладышева?

— А вот первая — на исходе четвёртого десятка морской волк не женат и не был. Тебя это не настораживает?

— Кто такая Л. Чернова? Уж не моя ли Любочка Александровна?

— Очень может быть.

— Любопытно взглянуть.

— А помочь?

— Всегда, пожалуйста.

…. Потом был пригородный автобус.

Пыхтел, тужился, прыгая на кочках, и пылил во все щели. Чёрный мундир стал серым — рановато облачился, надо было по приезду.

"ПАЗик" выкатил на околицу, распахнул двери.

Здравствуй, маленькая родина! Челом бьёт Ефима Гладыша прямой наследник.

Воды немало утекло — не узнаю села. Разбитый, но асфальт на дороге. Дома обшарпанные, но кирпичные, двухквартирные — модные теперь, и не только в деревнях.

Это центральная улица. Сворачиваю в проулок. Цел ли дом? Узнаю ли? Да как же не узнать?

Память двойника подсказывает финал пути — вот он терем, рубленный дедом.

Изменился, старина — потемнел ликом, огруз статью. А тополёк-то небо подпирает! И от его пыльцы позеленела дощатая крыша.

Приподнял щеколду, толкнул калитку. Чистый уютный дворик. Рукомойник на тополе — летний вариант. Пусто во дворе, пусто на веранде.

— Есть кто дома?

Должны быть — ведь открыто.

— Кто там? — хриплый басок.

Прохожу горницу, вижу в спальне на кровати дородного мужика.

— Здрасьте.

— Ты кто? А, должно быть, внук Валентины Ивановны. Ну, проходи, присаживайся. С приездом.

Протянул лапищу:

— Меня Вовкой зовут. Извиняй, встать не могу, чаем напоить с дороги, или чем покрепче. Щас Любка придёт, обожди.

Я присел на табурет. Он покряхтел, поворачиваясь на бок.

— Вот лежу, как богатырь былинный, жду, когда старцы придут, из ковша воды напиться. А напоил бы, как тебя зовут?

— Лёшкой, — потыкался в кухне по углам, нашёл ковш, воду и принёс Вовке Муромцу.

Тот опорожнил посудину, утёр губы:

— Лёшкой это хорошо.

Хлопнул себя по коленке:

— Не ходят костыли проклятые, а то бы я о-го-го…. И в лавку сбегал.

Из глубин памяти всплыл эпизод, где мы пересекались — ну, точно, ухажёр из сибирского села Лебяжье. Мы подрались там из-за Любочки.

— Билли.

— А я его видел?

— Ах да, ты ж тогда ещё во флешке обитался.

На веранде лёгкие шаги.

— Любка, — Муромец откинулся на подушку и придал лицу строгое выражение.

Я вскочил с табурета, одёрнул китель.

Здравствуй, Любушка, жена моя законная, презеденша и хранительница, нимфа звёзд.

— Алексей Владимирович? — Л. Чернова подала мне руку. — Здравствуйте. С приездом.

Всматриваюсь в любимые глаза — нет радости от встречи. Тоска в них неземная и усталость. Господи, ты ли это, любовь моя, не узнаю.