Семь дней творения
Шрифт:
Лукас толкнул ее и загородил собой. Она хотела его отпихнуть, но он прочно прижал ее к стенке.
Первая пуля отрикошетила от стены и зацепила ему бедро. Вторая задела тазобедренную кость, у него подкосились колени, но он тут же выпрямился. Третья скользнула по ребрам, оставив длинный след. Четвертая ударила его в середину позвоночника, от этого у него перехватило дыхание, он с трудом его восстановил. Когда его настигла пятая пуля, то ему показалось, что его обожгло огнем: эта пуля вошла глубоко, и не куда-нибудь, а под левую ключицу.
Стрелявшего как ветром сдуло. Эхо очереди стихло, теперь тишину нарушало только дыхание
Софии. Она подпирала Лукаса собой, его голова лежала у нее на плече. Казалось, и с закрытыми глазами он продолжает ей улыбаться.
— Лукас! — сказала она ему прямо в ухо. Он не ответил, она тряхнула его сильнее. — Лукас, бросьте дурачиться, откройте глаза!
Теперь его можно было принять за спящего, за младенца, погруженного в невинное забытье. Ей стало страшно, но она взяла себя в руки. По ее щеке сползла слеза, в груди что-то невыносимо сжалось. К горлу подступила тошнота.
— Этого не должно было случиться, ведь мы…
— …уже мертвы… неуязвимы… бессмертны? Да! Худа без добра не бывает. Не правда ли? — Он выпрямился и стал почти что весел.
София смотрела на него, не в силах разобраться в собственном состоянии. Он медленно приблизил лицо к ее лицу, она попыталась отстраниться, но губы Лукаса соприкоснулись с ее губами. Поцелуй оставил опиумный привкус. Она отшатнулась, глядя на его окровавленную ладонь.
— Почему у тебя идет кровь?
Лукас посмотрел на стекающую по руке струйку.
— Это совершенно невозможно, этого тоже не предусмотрели, — проговорил он — и лишился чувств. Она напрягла все силы и не дала ему упасть.
— Что с нами происходит? — спросил Лукас, приходя в себя.
— Со мной — что-то слишком сложное! Что касается тебя, то ты схлопотал пулю в плечо.
— Мне больно!
— Возможно, это кажется тебе нелогичным, но вообще-то так и должно быть. Я отвезу тебя в больницу.
— Ни за что!
— Лукас, у меня нет никаких медицинских познаний в демонологии, но, судя по всему, у тебя внутри течет кровь, и сейчас ты ее теряешь.
— Я знаю кое-кого на другом конце города, там мне зашьют рану, — сказал он, трогая место, куда вошла пуля.
— Я тоже кое-кого знаю. Придется тебе прекратить спор и послушаться меня, вечер и так получился беспокойный. Хватит с меня волнений!
Она вывела его на улицу, подпирая плечом. Неподалеку, в куче мусора, неподвижно лежал стрелявший в них человек.
— У меня все-таки есть какое-то самолюбие! — сказал Лукас, проходя мимо.
Они остановили такси и через десять минут подъехали в ее дому. Ведя Лукаса к крыльцу, София жестом потребовала, чтобы он не шумел. С бесчисленными предосторожностями она отперла дверь, и они крадучись поднялись по лестнице. Когда они миновали последнюю ступеньку, дверь Рен бесшумно затворилась.
Блез, едва живой от страха, выключил свой монитор. Его ладони и лоб были еще мокрее, чем обычно. Он дождался звонка, схватил трубку и выслушал не слишком приветливое приглашение Люцифера явиться на заседание кризисного комитета, который соберется на исходе восточной ночи.
— В твоих интересах не опаздывать и порадовать нас предложениями и новыми определениями понятия «все предусмотрено»! — С этими словами Президент бросил трубку.
Блез сжал ладонями голову и, дрожа всем телом, снова взял трубку, норовившую выскользнуть из его потных рук.
Михаил смотрел на стену из экранов перед собой. Сняв трубку, он набрал прямой номер Хьюстона. На том конце включился автоответчик. Михаил пожал плечами и посмотрел на часы. В Гвиане через десять минут должен был состояться запуск ракеты «Ариан-V».
Устроив Лукаса в кровати и зафиксировав ему плечо двумя подушками, София удалилась в гардеробную. Там она схватила шкатулку со швейными принадлежностями, в шкафчике-аптечке в ванной нашла пузырек со спиртом и бегом вернулась в свою комнату. Подсела к Лукасу, свинтила с пузырька колпачок, намочила спиртом нитку и попыталась вдеть ее в иголочное ушко.
— Как бы ты меня не убила своей штопкой, — проговорил Лукас с улыбкой. — Ты дрожишь!
— Ничего подобного! — И она торжествующе показала иголку со вдетой ниткой.
Лукас ласково отодвинул от себя руку Софии, погладил ее по щеке, привлек к себе.
— Я боюсь скомпрометировать тебя своим присутствием.
— Не скрою, вечера в твоем обществе крайне рискованны.
— Моему работодателю приходится полагаться на случай.
— Почему в тебя стреляли?
— Наверное, чтобы испытать меня и прийти к тем же выводам, которые сделала ты. На мне не должно было появиться ран. Общаясь с тобой, я теряю свою силу. Остается молиться, чтобы с тобой происходило то же самое.
— Что ты собираешься предпринять?
— Напасть на тебя он не посмеет. Твоя ангельская неприкосновенность наводит на размышления.
София заглянула Лукасу в глаза.
— Я говорю не об этом. Что с нами будет через два дня?
Он провел кончиком пальца по губам Софии, она не стала сопротивляться.
— О чем ты думаешь? — взволнованно спросила она, снова берясь за иголку.
— В день падения Берлинской стены люди по обеим ее сторонам обнаружили, что похожи друг на друга. С обеих сторон стояли дома, ездили машины, по вечерам на всех улицах загорались фонари. Они бывали счастливы и несчастливы по разным причинам, но дети Запада и Востока поняли, что с другой стороны все не так, как им раньше втолковывали.
— Почему ты это говоришь?
— Потому что слышу виолончель Ростроповича.
— Что она играет? — спросила она, заканчивая третий шов.
— Я впервые ее слушаю! К тому же ты делаешь мне больно…
София нагнулась к Лукасу, чтобы перекусить зубами нитку. Потом, прижавшись лбом к его плечу, застыла. Их объединяла тишина. Лукас погладил здоровой рукой волосы Софии. От его ласки она затрепетала.
— Два дня — это так мало!
— Мало, — шепотом согласился он.
— Нас разлучат. Это неизбежно.