Семь пятниц на неделе
Шрифт:
– Она выйдет к спектаклю, для нее это тоже святое, – высказалась Аграфена. И тут же напряглась – ей не понравилась театральная пауза, выдержанная Николаем Еремеевичем. – Что такое? Ты чего-то недоговариваешь?
– Тебе нельзя нервничать…
– Что случилось? После таких фраз как раз и начинаешь сильно нервничать. Говори, сегодня день откровений!
– Эдик…
– Ну же, дальше! Мне каждое слово из тебя клещами вытаскивать, что ли?
– Заранее предупреждаю – я уже поссорился с ним. Он вчера вечером признался мне… Короче, он очень рад, что Таня оказалась в больнице. Отрава, конечно, не его рук дело, но само провидение ему помогло. На него давно давила «молодая акула» Настенька, которая категорично требовала вывести ее на главные роли, но совесть не позволяла выкинуть вон женщину в возрасте, с которой много лет длились интимные отношения, и поставить молодую фаворитку.
– Ему не совесть не позволяла, а взрывной характер Тани. Эдик знал, во что это может вылиться, – пробормотала Груня, помрачнев, так как уже поняла, к чему клонит Николай Еремеевич.
– Может, и так, не знаю. Хотя, пожалуй, ты права, Колобов давно думал о замене. И тут такая удача – Таня загремела в больницу накануне премьеры… за границей! – Ведущий актер развел руками.
– Так вместо Татьяны завтра выйдет Настя?! – ужаснулась Груша.
– И уже ничего поделать невозможно, – примерил на себя какой-то печальный образ Николай Еремеевич.
– Как невозможно? Да он в своем уме? Она ведь живет театром!
– Эдик сказал, что принял твердое решение, увидев Таню на репетиции. Мол, в этом старом театре Ветрова смотрелась, словно Квазимодо. Наш режиссер занял удобную позицию: Таня сама виновата. Для актрисы лицо – инструмент, и она его сломала. Не играть же ей в маске!
– Таня знает? – осторожно спросила Груня.
– Нет еще. Ох, как-то нехорошо мне… Чувствую себя предателем, хоть от меня ничего и не зависело. Столько лет вместе играли! Мне совсем не хочется играть с Настей. Вот, совсем! Просто тошнит!
– Татьяна этого не перенесет! – ахнула Груня. И поморщилась: – Хорошо, видимо, Настя ночью зажгла, уж постаралась… Все совпало. Но это нельзя просто так оставить! Поговори с Эдуардом, вы же друзья!
– А что я ему скажу? Кстати, я пытался переубедить его, но безрезультатно. Говорил уже – мы даже поссорились.
– Скажи, что отказываешься выходить с Настей на сцену. Что будешь играть только в паре с Татьяной. Ну, сделай же что-нибудь!
– Ага, и Колобов так же легко заменит меня.
– Не заменит! Тебя – не на кого! – заверила Аграфена.
– Может, ты с ним поговоришь? – предложил Николай Еремеевич.
– А я-то что могу?
– Он тебя ценит. Пригрози, что уволишься, Эдик, думаю, испугается. Или скажи, что оспоришь наследство. Ведь ты – дочь Марка, почему театр завещан другому человеку? А тоже, по-моему, хороший инструмент воздействия.
– Это подло, – задумалась Груша.
– А Таню в таком критическом для актрисы возрасте не подло выбрасывать на помойку? Как вообще можно делать гадость человеку, лежащему в больнице? – задал встречные вопросы Николай Еремеевич.
И с ним было не поспорить.
Глава 16
Аграфена решительным шагом подошла к портье пятизвездочного отеля Вилли и спросила:
– Извините, я могу видеть Вилли?
– У меня нет такого поручения.
– Какого поручения? Я вам не даю никакого поручения! Мне нужен Вилли. Он же здесь главный?
– Это так, – осторожно ответил портье.
– А я его знакомая.
– Очень приятно. У господина Вилли очень много знакомых.
– Позвоните и спросите у него, хочет ли он меня видеть, – настаивала Груня. – У меня к нему дело, в котором речь идет о жизни и смерти.
– Не имею полномочий решать вопросы жизни и смерти.
– А просто позвонить и спросить у него вы можете? – начала заводиться художница.
– Хозяин не предупреждал, что придет кто-то важный для него. И я не хотел бы его отвлекать…
– Так дайте мне его телефон, я позвоню сама! – Терпение у Аграфены уже заканчивалось.
– Нет таких полномочий.
– Вы издеваетесь надо мной?
– У меня нет полномочий издеваться над людьми.
– Да что вы?! – искренне удивилась Аграфена. – Вы, видимо, несете смех и радость людям? А жить мне где? У вас будут неприятности, если я останусь на улице!
– Ваше имя и фамилия? – несколько дрогнул ее собеседник.
– Аграфена Пичугина.
– Вы можете жить в номере Вилли, мне дано такое распоряжение, – спокойно ответил портье, нисколько не меняясь в лице.
– Да что вы? А где же он сам?
– Не имею…
– Извините, а где у вас кнопка? – вдруг спросила Груня.
– Что? – поднял густые брови домиком портье.
– Где ваш пульт управления? – строго произнесла Груня. – Я хо-чу вас пе-ре-прог-рам-ми-ро-вать.
«Домики» сложились обратно. Видимо, юмор мужчина все же воспринимал.
– Я понимаю вашу иронию. Вы живете в номере с Вилли, но немало женщин приходило к нему и жило с ним. Большинство оставались на одну ночь… – Портье многозначительно посмотрел на художницу, намекая, что и она может оказаться такой вот однодневкой.
– Меня не интересуют подробности его личной жизни, – сухо заметила Аграфена.
– И это не значит, что я должен всем докладывать о его передвижениях, – продолжил портье. – А если учесть, что сам комиссар полиции предупредил весь персонал о грозящей хозяину угрозе… Нам запрещено вообще говорить о нем. Я очень уважаю Вилли и никогда не нарушу распорядок. Кроме того, если кто-то будет наводить справки о нем, особенно о том, где он находится, о его маршруте передвижений и расписании встреч, нам велено незамедлительно сообщать в полицию. Так что…
– А на наводящие вопросы вы можете ответить?
– Не знаю. Смотря что за вопросы.
– Вилли в отеле?
– Нет.
– В Будапеште?
– Нет.
– Он вылетел из страны?! – воскликнула Груша.
– Боюсь, что да. По работе.
– А куда?
– Я не в курсе. Знал бы – не сказал.
– Телефон… – рискнула все же попросить художница.
– Нет.
– Понятно, – вздохнула Груня. – Дайте ключи от номера.
– Пожалуйста.
– Я, значит, буду в номере одна? – уточнила она.