Шрифт:
Пролог
— Ты вся промокла! — обеспокоенно говорит мужчина, а после наклоняется в мою сторону и торопливо лезет в бардачок.
Вытаскивает пачку сухих салфеток.
Я горько всхлипываю и опять касаюсь экрана телефона. Опять вызываю мужа, а он не отвечает.
Незнакомец тем временем пытается неуклюже вытереть мое мокрое лицо и шею салфетками. Промакивает волосы, вздыхает и вырывает из пачки новую порцию сухих салфеток.
Я вся дрожу.
Муж так и не отвечает. Экран гаснет, и в темноте я вижу только свое отражение: опухшие глаза, размазанная тушь, прилипшие ко лбу мокрые пряди.
Красивая, нарядная, ждала его.
— Да что же такое, — мужчина вздыхает и стягивает пиджак, в который затем неловко укутывает меня. — Замерзла совсем. Вся дрожишь…
Ткань еще хранит тепло его тела. Пиджак тяжелый, пахнет терпким парфюмом немного потом, и я непроизвольно втягиваю этот запах
— Это не от холода… — шепчу я.
— Я сейчас печку включу… подожди… — тянется к экрану приборной панели. — Согреем тебя…
Крепко сжимаю телефон и зажмуриваюсь. Мой муж забыл про наше свидание. Я ждала его такая красивая, нарядная, а он забыл.
— Зачем ты стояла под дождём? — спрашивает незнакомец, который пять минут назад выскочил ко мне под дождь и спрятал в машине от холода и сырости.
Я не знаю почему, но я не сопротивлялась. Когда он выбежал из этой машины, когда схватил меня за локоть и потянул к черному внедорожнику, когда сказал: «Вы же простудитесь!»… я совсем не испугалась.
Обреченно смотрю на него.
Обреченно смотрю на него.
Ему лет сорок пять. Благородные, чёткие черты лица с высокими скулами и красивыми бровями, которые изгибаются к кончикам. В темных коротких волосах уже пробилась редкая седина.
А ещё у него усталые глаза. Очень усталые. Такие глаза бывают у людей, которые привыкли держать удар, но они уже оказались у самого края в своей борьбе.
— Я должна была вызвать такси…
— Почему не вызвали?
— Это нервный срыв, — глухо отвечаю я и отворачиваюсь к окну. П
По стеклу бегут капли, размывают огни фонарей.
— Я же истеричка… Так муж говорит… — слова выходят горькими и липкими.
Я слышу свой голос со стороны. Он жалко дрожит, и мне становится стыдно за мою истерику.
Так стыдно, что хочется открыть дверь и выбежать обратно под дождь, но я не могу пошевелиться под тяжесть теплого пиджака.
Я ждала мужа в ресторане час. Сидела у окна, пила воду мелкими глотками, ловила взгляды официантов, которые уже понимали, что никакого свидания не состоится.
А потом… меня накрыло. Встала, оставила на столе деньги за воду и вышла. Вышла прямо под дождь в надежде, что холодная вода смоет мою обиду, разочарование и страх, что мой муж сейчас с другой женщиной.
Не знаю сколько времени проходит прежде чем я слышу:
— Меня Глеб зовут.
Голос у него — тихий, низкий и с бархатной хрипотцой. Он бы мог быть диктором на радио в вечерние часы.
Я вновь смотрю на мужчину, а он криво и немного наивно улыбается. Улыбка у него неловкая, будто он разучился улыбаться, но очень старается.
— Я знаю, что женщины не доверяют незнакомцам… Но мы теперь знакомы, — напряженно смеётся и тихо признаётся, — я не маньяк, честно.
— Рита, — я выхватываю из пачки, которую он держит в руках, сухую салфетку и вытираю влагу под носом. Движение выходит нервным, почти агрессивным. — Я и не подумала, что вы маньяк. Маньяки любят молодых, — усмехаюсь, — а я уже старовата для того, чтобы меня похищали и…
— А тебе разве не восемнадцать?
Он так серьезно смотрит на меня, что я на секунду верю в его вопрос. В его глазах нет ни капли насмешки, только искреннее желание меня рассмешить. И я смеюсь. Тихо и истерично, а потом из меня опять льются слёзы:
— Мне сорок три.
Опять накрывает истерика с ревностью. Я думаю, что мой муж нашёл молодую. Чутье так подсказывает.
— Что случилось, Рита? — Глеб напряжённо заглядывает в моё лицо. Он ближе, чем нужно. Я чувствую его теплое и живое дыхание на своей щеке. — Я могу тебе чем-то помочь?
Я яростно мотаю головой, прячу лицо в ладонях и вся вздрагиваю. Дрожит подбородок, дергается губа и всё тело сотрясают беззвучные рыдания.
А затем я роняю руки на колени.
Не моргаю.
— Мне муж изменяет, — шумно и с отчаянием выдыхаю я.
Я ещё никому не признавалась в своих подозрениях, но сейчас я не могу их сдержать в себе.
Я уже почти как полгода прячу саму себя за улыбками на семейных ужинах, за дежурным «все хорошо» на вопросы подруг, за идеальным порядком в доме.
И медленно мучительно умираю в догадках.
— Почему ты так думаешь? — Глеб касается моего мизинца и заставляет посмотреть в его карие теплые глаза.
— Я это чувствую, — пожимаю плечами. — Он задерживается на работе, всегда на меня раздражён и… И уже месяца два даже не целовал меня… — тихо признаюсь я, — как женщину…
Как унизительно это говорить чужому мужчине. Признаваться в том, что ты стала невидимкой для собственного мужа, но промолчать я не смогла на его тихий вопрос.
Глеб отводит взгляд и смотрит перед собой. Ладони — в замок.
— А моя жена потребовала развод, — хмурится. — Сказала, что полюбила другого… А я не знаю… не знаю, как быть без моей Веснушки… Я ведь с ней со школы…
Смотрим друг на друга в полумраке. Салон заполнен нашей болью, нашими страхами, нашими разбитыми надеждами и тоской, которой мы сейчас дышим почти синхронно.
Вдох и выдох. Вдох и выдох.
— Всё будет хорошо, Рита, — шепчет Глеб. — Не плачь…
Вытирает слёзы подушечками пальцев, осторожно и ласково. Большим шершавым пальцем проводит по скуле, стирая влагу, размазывая остатки туши. Замирает.