Чтение онлайн

Слух об одной из очередных крупных послевоенных демобилизаций и впрямь упорно шел по всему Ельному.

— Что ж, придут — смена будет нам, — улыбнулся Касимов. — Хорошо работать будут солдаты: наскучались без работы.

...И вот рука привычно легла на контролер, зарокотал мотор, закружилась, гулко позвякивая, цепь бара. Это были холостые обороты: Петр Григорьевич еще не включил подачу. Цепь шла свободно, разбрасывая темную иглистую пыльцу штыба.

...Движется врубовка, и мысли Петра Григорьевича заняты только ею, но неожиданно вспоминает он комбайн и даже замедляет подачу, чтобы свободнее думалось. Дадут ему или не дадут поработать на комбайне? Может, специально кто из Шахтинска приедет. Хорошо. если толковый, опытный машинист, тогда и не очень обидно будет, что обошли его, Петра Григорьевича. А если пустельга, ферт какой-нибудь? Запорет дело и машину искалечит. А что если... пойти и самому напроситься? Ну, конечно, почему он об этом раньше не подумал?

А врубовка все ползет и ползет, словно большая черепаха, и темной ровной лентой вытянулась позади нее на многие метры выеденная зубцами бара глубокая зарубная щель.

На улице — стужа-падера. Седыми космами мечется по дорогам поземка, и словно играючи могучей неизбывной силой, стремительными порывами налетает на землю ветер, шумно позванивает снежной крупой в окна, на миг замирает, но тут же, взлохматив в десятках мест снеговой покров земли, бросается ввысь и в сторону, увлекая за собой в бешеном движении снеговое месиво. Растут возле заплотов и домов сугробы, исчезают проселочные дороги, а неугомонный ветер «сиверко» гремит за окнами с утра и до ночи.

Но сильнее, настойчивее падеры привыкший ко всему человек.

Темными утрами по едва намечающимся тропкам, по гладко выбитому ветром тракту в одно и то же время идут к шахте люди. Идут молча, навалившись на ветер, с трудом переводя дыхание, но шаг за шагом приближаясь к знакомому ориентиру — шахтному копру. Закуржавевшие и уже накрепко стряхнувшие сон, вваливаются в теплынь раскомандировки. Задиристая шутка воспринимается всеми так, словно отогревшиеся люди сами ищут повода чему-то порадоваться.

— Эй, Петро, нос-то снегом занесло! — кричит кто-то только что вошедшему Петру, обладателю довольно внушительного носа.

У всех на лицах улыбки, а объект насмешек — Петро, отряхивая въевшийся в воротник и швы пальто снег, беззлобно ворчит:

— Тебя бы, черта, выставить на эту падеру тем местом, которым думаешь — не то бы запел.

— Как? И ты, Вася, пришел на работу сегодня?! — слышится искренне удивленный голос озорника в другом месте.

Вася, тридцатилетний мужчина мальчишеского вида, недоумевает:

— А что?

— Куда же молодая жена смотрела, когда отпускала тебя одного в этакую непогодь? Заметет ведь, и следа не останется.

Шутка всем понятна, потому что тихий, неразговорчивый Вася осенью женился, и жена ему «попалась» выше него на добрых полголовы.

— Ну, ну, ладно, — прячется за спины соседей Вася, он и сам был уже не рад, что попал на глаза озорнику.

Чем ближе наряд, тем меньше шуток; кое-где уже слышатся сердитые, недовольные разговоры: вспоминаются вчерашние непорядки в лавах, и уже словно не было ночи, отделившей вчера от сегодня: снова люди втянуты в деловые интересы, снова их мысли заняты доставкой леса, работой транспортников и нехваткой воздуха в шлангах — всем тем, что в последние месяцы всколыхнуло, растревожило горняцкий коллектив. Нет, не может человек примириться, молчать, когда ему мешают работать так, как он хочет.

Но, пожалуй, беспокойнее всех чувствовал себя Петр Григорьевич Комлев. У всех дела обычные, а у него... Пошел-таки навстречу Тачинский, разрешил спуск комбайна в шахту. Правда, управляющему трестом пришлось звонить, но похоже, что Тачинский на этой не обиделся.

— Я не против, Петр Григорьевич, сам знаешь, но... — он мельком глянул на хмурого, нахохленного Худорева, только что перенесшего взбучку от Батурина. — Обстоятельства так складываются, что для нас комбайн сейчас — явная обуза. Да и пойдет ли он в наших лавах?

— У нас, я помню, и врубовка сначала не шла, да вот спасибо Анатолию Федоровичу, — Комлев кивнул на Худорева, — много он постарался, а все-таки добились мы, что машина пошла.

Худорев достал папиросы, не торопясь закурил и, прерывая молчание, вздохнул:

— Давно это было... Сейчас не то... Самому за всем не уследить. Да и накладная это штука, комбайн... А тогда мы, Петр Григорьевич, крепко поднажали, с врубовкой-то... Благодарность мне от управляющего пришла: чуть ли не первыми в тресте начали на врубовке работать.

— Так, может, и сейчас не осрамимся? — видя, что дружелюбнее стал Худорев, сказал Комлев. — Великое дело — начало, а там...

— Э, нет, — махнул рукой Худорев. — Не та эпоха, как говорят. Теперь мне уж...

— Попробовать, конечно, можно, — перебил его Тачинский, не показывая вида, что такой постановкой вопроса ставит Худорева в неловкое положение: пусть-ка Комлев видит, кто противоборствует ему, авось и до управляющего это дойдет. Свежа еще в памяти у Марка Александровича была головомойка, которую устроил Худорев, узнав об отгрузке комбайна. «Что-то ты сейчас заговоришь?» — подумал он, как можно простодушнее поглядывая на начальника шахты.

Худорев хмуро свел брови. Затем, сунул недокуренную папиросу в пепельницу и встал.

— Ладно, попробуем, — сказал он, не глядя на Тачинского. — Займись этим делом сам, Марк Александрович.

...Сейчас Комлев с нетерпением ждет прихода Тачинского. Комбайн спущен в лаву, сегодня решено испытать его. Так сказал вчера главный инженер, когда Петр Григорьевич возмутился: уже неделю машина в лаве, а работать на ней не дают.

— Завтра, завтра... — заторопился Тачинский, уходя из раскомандировки.

«Может, и сегодня на завтра перенесет», — зло подумал Петр Григорьевич, поглядывая на часы: вот уже без двадцати восемь, а Тачинского нет.

Но все обошлось хорошо. Марк Александрович, заметив Комлева, сказал начальнику участка Лысикову громко, так, чтобы слышал Петр Григорьевич:

— Комлева на комбайн сегодня. А в помощь ему бригаду.

— Мы пойдем! — подался к главному инженеру Василько Калачев.

— Вы? — Тачинский остро глянул на Калачева, затем бросил Лысикову: — Ну что же... Направьте бригаду Калачева.