Семья
Шрифт:
Валентин вздохнул и направился к «Каменной чаше». По дороге его окликнул Санька, но, заметив рядом его сестру Зою, Валентин медленно прошел дальше.
Он взобрался по тропе на «Каменную чашу» и неожиданно повстречал здесь Аркадия. Он сидел в кресле и о чем-то думал.
— А Тамара где?
— Где-то там, внизу...
— Почему же вы не вместе? Что-нибудь случилось?
Аркадий встал и подошел к краю скалы, нависшей над рекой:
— Нет, ничего... Сейчас я пойду к ней.
И сбежал вниз по тропе.
«Странно», — подумал Валентин.
...Убедившись, что кругом никого нет, он достал письмо Галины.
«Ты ведь теперь отец... Впрочем, зачем писать о ребенке, когда это едва ли нужно тебе... Я не прошу и не хочу, чтобы ты возвратился из милости ко мне и будущему ребенку. Мне хочется поговорить с тобою лично, но как сделать это? Да я и боюсь разговора: ведь если мы не поймем друг друга и на этот раз... Нет, нет, нам надо понять, надо поверить в то, что понять друг друга возможно, так ведь?..»
...Уже давно закатилось солнце, над рекой поплыла синяя дымка, а Валентин все сидел и думал. Вот у реки зазвучали звонкие голоса и смех, затем через реку тронулась вереница двухвесельных баркасов. Где-то среди них, на середине сверкающей золотисто-красным закатным огнем реки, родилась бодрая песня, ее подхватили, и вот уже она несется над рекой, над поселком, и нет ей удержу.
Мы за мир! И песню эту Пронесем, друзья, по свету.Песня звучала все шире, теперь ее подхватили по обе стороны реки, и от этого в темноте казалось, что поет река, поют скалы и лес, поет весь мир.
Валентин взволнованно встал и слушал, слушал, как гремит в ночи песня.
...Беспокойно заворочались в постелях старики, по привычке поругивая бессонную молодежь, а она — вот уже по улицам несет группами и в одиночку прекрасную песню. Наконец, песня смолкла. Но во многих сердцах она проснется завтра чистыми, горячими порывами и будет жить долгие, долгие годы.
25
— Все же сколько красоты в нашей русской природе! Ведь вот Ельное — шахтерский поселок, двадцать домиков да копер шахты, — а и отсюда, поживи несколько лет, не захочешь уезжать, привыкнешь и полюбишь его...
— Возможно... — нерешительно согласилась с Аркадием Тамара. — Только мне здесь мало нравится... Я еще терплю этот поселок, когда работаю. Но едва вспоминаю, что где-то недалеко, рядом есть города, сверкающие огнями, там тысячи людей устремляются сейчас в кино, в театры, в парки, сады, потанцевать, посмотреть на людей, наконец, вдохнуть того неповторимого воздуха вечернего города, от которого дурманит голову, — и мне, едва это вспоминаю, становится страшно тоскливо, обидно за то, что я здесь, вдали от всего этого.
Она помолчала и, взглянув на задумавшегося Аркадия, крепко прижалась к нему:
— Я только потому здесь и нахожусь, что люблю тебя, Аркаша.
Они сидели на скамейке, которую кто-то поставил между двух громадных тополей на берегу реки.
— Значит, жертвуешь всем ради меня... — невесело усмехнулся Аркадий. — А стою ли я этой жертвы?
— Конечно, стоишь... — улыбнулась Тамара. — В конце концов, не вечно же мы будем здесь... Я слышала от папы, что ты хороший работник, — шутливо но убежденно добавила она. — А хорошие работники на таких шахтах не должны работать.
— Это почему же?
Тамара ласково взъерошила его волосы.
Ну, какой же все-таки наивный Аркадий. Никак не может понять, что человек всегда стремится к лучшему... Это же вполне ясно. Неужели всю жизнь будешь сидеть в Ельном, разве у моего Аркаши не хватает способностей на большее?
— Нет, подожди, — недоуменно перебил он. — Я об этом что-то не подумал... Значит...
— Значит, ты должен и обязан, если желаешь хорошо жить, зарекомендовать себя с такой стороны, чтобы продвижение по службе тебе было обеспечено.
— Но это же карьеризм?
— Не придумывай, пожалуйста, названий... — нахмурилась Тамара. Она никак не думала, что Аркадий встретит ее откровенный разговор с такой отчужденностью.
Девушка отвернулась от него. Аркадий понял, что она обиделась — и обнял ее.
— Ну, зачем ты так, Тамара... Ты же понимаешь, что неправа. Не надо злиться... Я люблю тебя и хочу, чтобы наша жизнь с тобой была хорошая, хорошая.
Тамара снова прижалась к нему, поцеловала и вздохнула.
— Только не обижай меня, Аркадий. Мне ведь тоже хочется, чтобы мы жили хорошо.
Она умолкла, обдумывая верное и убедительное продолжение так нужного ей разговора.
— Тебе надо на добычный участок переходить, Аркадий, — снова заговорила она, — ну вот, как Геннадий.
— Зачем?
— Ну вот, опять он наивничает, — сказала она. — Ведь на добычном участке люди больше зарабатывают, там ведь все зависит от того, как сам поработаешь. Организуешь работу хорошо — получишь разные прогрессивные, премиальные, надо же заранее подумать, как нам жить дальше...
— А при чем здесь деньги, — пожал плечами Аркадий. — Разве нам не будет хватать и того, что я зарабатываю? Странно ты все же рассуждаешь, Тамара.
Тамара рассмеялась.
— Совсем не странно... Ведь денег-то нам на двоих, а может, и на троих потребуется, — она взяла руку Аркадия и ласково погладила ее. — Потом, мне очень не хочется едва сводить концы с концами, жить от получки до получки. Очень не хочется... Даже разлюблю тебя, если будет так, — шутливо закончила Тамара, не понимая даже сама, как близка она была к правде, сказав так. В ней постоянно боролись эта два чувства: большое влечение к Аркадию и стремление устроить свою жизнь с завидной для других «шикарностью».