Сентябрь
Шрифт:
— Ну как, Минейко? — спросил он наконец. — Что вы об этом думаете?
— Лишь бы до вечера, пан генерал, как стемнеет — переправимся, я поищу лодку…
— Что? Как? Какая лодка? — У Фридеберга стало мрачно на душе, ему трудно было от Вернигоры сразу перейти к разговору о лодке. В голове шумела старка, кустики как-то странно подпрыгивали на месте.
— Переправимся, говорите?! — рявкнул он. — Удирать будем? Пропили мы страну, профукали, начхали на нее, а сами в кусты! Ха-ха-ха! — расхохотался он. — В кусты! В кустах прячемся, генералы, мать нашу так! — Он вдруг присел на корточки и быстро шмыгнул в ближайший куст терновника.
Вытаскивали его они вдвоем. Терновник не так-то легко отпустил генеральский мундир. И генерал, впрочем, тоже сопротивлялся, дрыгал ногами, визжал, покрикивал, что кусты теперь самое подходящее место для людей его ранга.
В голодном желудке Минейко бушевала старка. Чудачества Фридеберга тоже оказали влияние на поручика; он предложил свой, совершенно нелепый план действий и мало-помалу так им увлекся, что под конец уже не способен был отличить фантазию от действительности.
— Пан генерал! Успокойтесь! — бормотал Минейко, опасаясь, что немцы на реке услышат громкие раскаты фридеберговского баса, заметят возню в терновнике и одной очередью успокоят их навсегда. — Потерпите только до вечера, вечером переправимся…
— Никуда я не переправлюсь, — твердо сказал Фридеберг, протягивая Гамраку уже почти пустую бутылку. — Польский генерал не отступает!
— Но, пан генерал, превосходство противника…
— Молокосос! На протяжении долгой истории нашей страны мы все победы одерживали над более сильным врагом. И наоборот: все поражения нам наносил более слабый враг. Понимаешь? Понимаешь, спрашиваю я тебя?
Минейко поторопился понять.
— Король — Дух! — Фридеберг поднял палец, все больше пьянея. — Тайна очарования польского народа…
Здесь все происходит наоборот… Только стоя на голове, иностранец сможет понять, что тут происходит…
— Так точно, разумеется, пан генерал, но немцы…
— Вот где у меня немцы! На обрыве возле кладбища мы дадим решающее сражение… Гамрак!
— Слушаю, пан генерал!
— Вы примете на себя главный удар неприятеля с фронта. Не отступать ни на шаг! Хоть бы вас вдребезги разбили. Минейко форсированным маршем выходит в тылы неприятеля, в пять ноль-ноль атакует, например, с высоты сто семьдесят восемь. Впрочем, тактически он сам определит свой маневр. Разрабатывая оперативную идею, не следует слишком углубляться в тактические детали. Понятно?
Тут Минейко вспомнил про свой план и решил взять быка за рога. Отказ Фридеберга переправиться на другой берег не на шутку его испугал, и теперь он поспешно придумал своеобразную приманку:
— Пан генерал, докладываю, что приступил к концентрации…
— Ну? — недоверчиво проворчал Фридеберг.
— Вот, пожалуйста, — Минейко вытянул руку в сторону далекой деревни на том берегу, — в районе Ожарова пять пехотных батальонов…
— Вздор. Я ничего не вижу. — Фридеберг опустил бинокль.
— Пан генерал! Ведь они в укрытии! Необходима внезапность!
— А! — Фридеберг сразу дал себя убедить и встал. — Ну?
— В районе сахарного завода… гм… Бычидвур — бригада легких танков…
— Очень хорошо! — Фридеберг похлопал Минейко по спине. — Вы молодец, поручик! Именно танков, танков нам до сих пор не хватало! Только почему легкие? И не слишком ли мало одной бригады?
— Надо будет подумать. Я полагаю, что ее можно укрепить двумя батальонами средних танков.
— Где они находятся? — Фридеберг начал лихорадочно шнырять биноклем по горизонту. — Я не вижу…
— В лесу, в том лесу… они замаскированы…
— Ах так, так! Ну?
— Ну, следовательно, пан генерал, все готово. Однако я думаю, что при проведении такой важной операции вам следовало бы…
— Вы правы! Я лично принимаю командование группой, охватывающей неприятеля с флангов.
— Вот именно. В сумерки, на лодке…
— Какие сумерки! Вы что, бредите? Немедленно!
— Но, пан генерал!
— Молчать! Повторяю оперативный приказ. Капрал Гамрак примет на себя удар неприятеля с фронта. Я принимаю командование группой, наступающей на флангах, в течение ночи форсирую Вислу, атакую… Гамрак, повторить приказ.
Гамрак по-прежнему стоял навытяжку, бутылку он успел бросить в кусты. Но приказ он повторил в своем, сокращенном варианте.
— Я вдребезги, пан генерал!
— Очень хорошо! — Фридеберг был в восторге. — Учитесь, Минейко! Суть, суть надо ухватить. Именно вдребезги! Ну, пока можете отдохнуть. А мы за дело!
Фридеберг несколько минут боролся с Минейко: генерал рвался вниз, к Висле, адъютант хватал его за пояс и почти на коленях просил:
— До вечера!
Гамрак отошел к машине и вернулся очень мрачный.
— Коли вдребезги, так мне плевать на все. Я собирался гараж открыть в Перемышле, а коли так, прах его расшиби. Больше прятать не буду!
Они уловили смысл его речи только после того, как он ее закончил и протянул им полулитровую бутылку спирта.
— На черный день, я думал. Ну, день этот настал.
Уже разгоряченные старкой, они накинулись на спирт. Неприятнее всего было отсутствие закуски. Минейко сорвал несколько ягод с куста шиповника, но сейчас же их выплюнул, они противно кололи язык. Все трое тянули спирт, закусывая его полными глотками сентябрьского воздуха, которым они старались охладить рот, горло, язык, обожженные этим напитком.
Бутылку они швырнули в кусты, а сами стали спускаться к реке. Спирт подействовал на Минейко как паводок, который ломает все плотины; теперь он спешил, подталкивал Фридеберга, боясь, что они не успеют вовремя двинуть средние танки к переправе. Генерал катился с горы, за ним золотистым ручейком осыпался песок; на какую-то секунду, испугавшись стремительности падения, Фридеберг ухватился за одинокий кустик коровяка, в течение двух секунд цветок стойко выдерживал тяжесть генеральского брюха, потом дрогнул, генерал вырвал его с корнем и полетел вниз, размахивая, как факелом, вверху огненным, а пониже серым волосатым стеблем.