Сепсис
Шрифт:
Если Бог придумал пасмурь для скорби, то это было то самое место и то самое время. Серые, клочковатые тучи неслись, гонимые холодным ветром, задевая верхушки серых деревьев. Злые мелкие капли вбивались в посеревшие обелиски, стучали по стволам скрипящих деревьев. Неподалеку от Павла на покосившемся, прогнившем кресте сидел ворон, кося на пришельца наглым немигающим взглядом.
Сдерживая клокочущие всхлипы, Павел приближался к одру Влады. Холмик уже успел утратить свежесть. Как и прочие могилки, он посерел и буднично вписался в угрюмый пейзаж. И может, засомневался бы Павел — тот ли это холмик, если бы не веточка гиацинта. Сегодняшняя, недавно принесенная. Единственное яркое пятнышко, не утонувшее в сером однообразии.
Злоба — непростительная, непозволительная для Обители Скорби — обуяла Павла: Господи! Даже теперь не уступал Алексей ни клочка своего пространства. И здесь обозначил свое право, свою территорию.
Гневно отбросил Павел ни в чем не повинную веточку. Васильковое пятнышко беззвучно упало на безымянную могилку с покосившимся крестом. Ворон даже не шелохнулся. Только взгляд его стал укоризненным.
Павел бережно достал свой цветок и положил его на могилку. На то же самое место. Точно такой цветок. Картинка восстановилась: все, как минуту назад. Плечи Фауста поникли, лицо посерело. Он подошел к оседланному вороном кресту и поднял отброшенный им цветок.
Так и лежали две васильковые веточки на безликом холмике. Не обозначали они ни Алексея территории, ни Павла. Здесь была территории Ее Величества смерти.