Чтение онлайн

— Не прислоняться головой к броне! — перекрывая гул, крикнул Тимофеев, — контузит — Плотно натянув танкошлемы, бойцы сидели на своих местах, тревожно поглядывая друг на друга/Их глушило в машине, подбрасывало на сиденьях, но они держались.

Гитлеровцы выпустили по танку более двадцати снарядов. Борт и башню машины закоптило гарью от разрывов, глубокие шрамы от крупных осколков появились на корпусе, несколько подкалиберных сердечников от бронебойных снарядов увязло в башне, однако ни один из них не проник внутрь.

Кончился обстрел. По всем рассчетам гитлеровцев, наконец, в танке никого не должно было остаться в живых. Во всяком случае, если в ком-то из этих упрямых русских еще теплится жизнь, то остается лишь облегчить ему путь к праотцам. И группа немцев, не таясь, смело двинулась к танку. Но все же природная солдатская предосторожность взяла верх, и они, подойдя ближе, на всякий случай разделились на две группы. Человек десять остановились метрах в пятидесяти, держа автоматы наготове, а пять — направились прямо к машине.

У одного из пятерки, как и в тот раз, в руках было ведро. Он не подошел очень близко, а застыл в 6–7 метрах от танка. Двое взобрались на машину. Кованые са–поги застучали по башне. Громкая чужая речь, переме. шанная со злорадным смехом, резанула слух. Лицо Тимофеева исказилось недовольной, брезгливой гримасой, глаза налились кровью. Он судорожно сжал в правой руке гранату, приложил палец к губам — всем молчать…

Минут десять гитлеровцы ползли по танку, а потом, спрыгнув на землю, собрались у его носовой части. В прорезь шаровой установки курсового пулемета Чирков видел лицо и грудь широкоплечего рыжего детины в грязно–зеленой шинели. Почти автоматически указательный палец правой руки тянулся к спуску. «Дать бы по этой рыжей харе! А заодно и по другим». Но Чирков был человеком исполнительным, ценил дисциплину, особенно в такие трудные минуты. И поэтому он отводил руку от пулемета и только вопросительно–выжидающе смотрел на командира.

Гитлеровцы между тем, продолжая горячо о чем-то спорить, стали, наконец, отходить от танка. Тимофеев, еще со школьной скамьи знавший несколько слов по–немецки, понял, что рыжий толкует об автогене.

— Огонь! — Скомандовал лейтенант срывающимся голосом.

Пулемет выдал длинную очередь из открывшегося командирского люка, одна за другой полетели две гранаты. Фашисты, неуклюже взмахивая руками, рухнули на землю. По группе, находившейся дальше от танка, Останин ударил из спаренного пулемета. Немцы, путаясь в длинных шинелях, бросились врассыпную. Они падали, вскакивали, ползли, опять бежали, но, сраженные пулеметными очередями, валились снова на землю. Только немногим из них удалось добраться до своих окопов.

— Ишь ты, автогеном люки хотят вскрыть. Они, верно, считают, что совершенно оглушили нас, — пояснил Тимофеев, когда замолчали пулеметы. — Теперь не подпускать их и близко к машине. Если через пулеметный огонь прорвутся, бить гранатами. Не отдадим машины, будем биться! Нас выручат! Если пехоте не удалось пробиться, придут танкисты. Не было еще такого, чтобы наши танкисты своих на расправу фашистам оставили.

С этого момента осажденные не знали покоя. Боясь упустить добычу, немцы, по нескольку раз в сутки, днем и ночью, атаковывали танк группами автоматчиков. Но танкисты встречали их огнем пулеметов. А когда под прикрытием темноты врагам удавалось приблизиться к машине, в них из всех люков летели ручные гранаты. Фашисты откатывались, чтобы через некоторое время все повторить сначала. Так проходило время.

И тут осажденным стал угрожать новый враг — похуже фашистов. Он не стрелял, не убивал мгновенно, но подкрадывался осторожно, лисьим шагом, убивал не сразу, а с изнурительной медлительностью, предварительно измучив человека до неузнаваемости. Этим врагом стал голод.

Были съедены последние крохи скудного пайка, и экипаж не имел теперь ничего, даже глотка воды. Как назло, все время думалось о еде, и Тимофеев замечал, что ребята чаще и чаще возвращаются в своих разговорах к воспоминаниям об обильных обедах и ужинах. Он мог, конечно, запретить это властью командира. Однако, подумав, решил действовать иначе.

— Ребята, — сказал он совсем не по–командирски, — я знаю, как трудно переносить голод и не говорить об этом. Но ведь мы советские солдаты. Так неужто себя не пересилим?

О еде больше не заговаривали, но лейтенант знал, что о ней все равно думали. По себе знал.

Совсем ослаб Горбунов. Он часто впадал в полуобморочную дремоту и тихо бредил. Слабым голосом называл чьи-то имена, хрипло командовал — «огонь!», поминал какую-то свадьбу и приглашал всех к столу. Чтобы дать ему возможность хоть немного вытянуть опухшие ноги, распрямить суставы, товарищи почти сутки не слезали со своих сидений, освобождая на днище подходящее место.

В момент редкого затишья Тимофеев попробовал осмотреть ноги Горбунова. Он тихо спустился с сиденья, осторожно стянул с ног старшины рукава ватника и так же осторожно размотал портянки. Слабый блик карманного фонарика, скользнув по икрам, остановился на большом пальце правой ноги. Он вздулся, как подушечка, ноготь отливал багровой синевой. Тимофеев быстро набросил на ноги Горбунова ватник, отвернулся и задумался. Потом поднялся к аптечке, висевшей на борту машины, вынул бинты, легонько потряс флакончик с йодом и, удостоверившись, что все на месте, закрыл дверцы. Вынул из ножен отполированный финский нож (трофей прошлых боев), потрогал большим пальцем правой руки лезвие.

Горбунов С. Т.

Чирков, все время наблюдавший за командиром, сразу угадал его мысли. Он поднялся к Тимофееву и стал горячо уговаривать его разрешить ночью вынести Горбунова из танка к своим. Идея, хоть и была несбыточной, но тот факт, что люди оставались людьми, думали не о себе, не о грозившей им опасности, а о товарище, этот факт глубокой человечности порадовал лейтенанта. Он одобрительно посмотрел на Чиркова и, показав на ножны, сказал:

— К этому мы прибегнем лишь в случае крайней необходимости.

Вслед за Горбуновым почувствовал слабость и Чернышев. У него кружилась голова, дрожали руки, колени. Он то и дело отрывался от кормового пулемета и опускался на днище рядом с Горбуновым. Отдыхал подолгу, не имея сил подняться.

На седьмые сутки Останин вызвался ночью пробраться к своим, чтобы принести продукты и гранаты. Тимофеев не разрешил.

— У тебя, Саша, и пушка, и пулемет в руках, и стрелок ты отличный, а, кроме того, «мишень» крупновата, не пройдешь. Чирков полегче, да и дорожка ему знакома, он и пойдет. А ты возьми-ка, пока еще светло, да выпусти поприцельнее осколочных. По свежим бугоркам. Может быть, гитлеровские автоматчики до сих пор околачиваются там. А я понаблюдаю.