Чтение онлайн

— А тебе, Лолобай, и не придется никуда забираться. В такую погоду я и сам предпочел бы залезть в какую-нибудь пещеру, как уставший лев.

— Знаешь, когда я в первый раз увидела Вулькано, я сразу подумала, их здесь должно быть много.

— Кого? Львов?

— Нет, пещер.

— Хм. А ты знаешь, что львы обходятся со своими ближними гораздо более предупредительно, мягко, нежно, короче говоря, гораздо лучше, чем другие животные? О царе природы я и вовсе молчу.

«Отчего он вдруг решил сменить тему?» — подумала она.

— Йен, здесь есть пещеры?

— Есть.

Вход в пещеру напоминал дыру в куске пемзы. В детстве у нее была такая пемза с одной-единствен-ной, едва заметной дырочкой. Пемза всегда лежала в мыльнице, на краешке ванны, и она любила играть с ней. Самое интересное в этой пемзе было то, что внутри она была полая и через дырочку в нее можно было залить целый стакан воды... Редкие домишки Понте Поненто остались где-то справа, когда они вышли на совершенно дикий пляж, где было, наверное, хорошо купаться. Ее волосы развевались на ветру, мягко касаясь его щеки. Он улыбался. Теперь, когда он снял свои очки, ошибиться было нельзя — он улыбался. Форзиция исчезла, остались только редкие кустики травы. Он выдернул белую метелку. В том месте, где безмолвный Вулькано почти отвесно уходил в море, пляж сужался. Ни домов, ни людей, ни зверей, ни кустов, ни травы, ничего. Вот там он и нашел пещеру.

Перед входом в нее ковром лежали свалявшиеся водоросли. Мужчина ловко пригнулся и исчез в глубине, видно было, что он делает это не в первый раз. Потом он снова выбрался наружу, встал в полный рост, забрал у нее шлепанцы, одной рукою обхватил ее запястье, другою сделал царственный жест — махнул белой метелкой, словно приглашая ее войти в его чертоги. Он стоял как хозяин. Мужчина. Дикий Охотник.

— Все в порядке, Лалэбай. Заходи.

— Сюда?

Мужчина кивнул.

— Или тебе страшно?

— Мне-е-е? — протянула она мягким мяукающим голосом и выдавила из себя смешок. — С чего это мне должно быть страшно? Ты меня не знаешь!

— Знаю, но недостаточно, — прошептал Дикий Охотник, все еще продолжая стоять при входе в пещеру и улыбаясь одними глазами.

Ей было страшно.

«Как я раньше об этом не подумала, - мелькнуло у нее в голове. — А почему я, собственно, не должна его бояться? Разве я его знаю? А что, если все это вранье — вся эта история с убитым отцом, и его поисками, и его жуткой находкой? И все эти его рассказы о том, почему он „покинул Лондон", — вдруг все это один сплошной обман? Может быть, он из тех маньяков, что прикидываются приличными гражданами, а сами охотятся за женщинами? Маньяк, который скрывается тут, на островах?»

Она с ужасом вспомнила «Тирольского потрошителя», который подкараулил какую-то англичанку, когда она одна прогуливалась в горах, затащил ее в пещеру и там подверг зверским истязаниям, а потом придушил...

Теперь его глаза не улыбались. Они смеялись, и было видно, что он ее раскусил. Он ей не поверил.

— Бедная девочка, Лалэбай, ты и в самом деле боишься! Фантазия — великая вещь. Но художнику нужно бы лучше разбираться в психологии. Иди сюда, дурочка.

Он взял ее за волосы, притянул к себе, мягко, но решительно, и, крепко держа, как держат за уши кроликов, поцеловал с той же приглушенной дикой исступленностью, с какой он целовал ее два часа назад, когда нес на руках, спускаясь от Сарацинской башни на Липари. Она урчала от удовольствия, безрассудно отдавшись новому наслаждению, что, впрочем, не мешало ей помнить о мелькнувшем было робком и, несомненно, глупом подозрении, которого она теперь бесконечно стыдилась.

«Человек — свет в ночи: вспыхивает утром, угаснув вечером».

Серповидной формы пещера оказалась внутри мягкой, как перина, из-за песка и водорослей. Здесь каждое слово, произнесенное тихим шепотом, отдавалось многоступенчатым затихающим эхом.

«Он вспыхивает к жизни, умерев, словно как вспыхивает к бодрствованию, уснув».

— Я не знаю, что ты там себе напридумывал, я не знаю, что ты там говоришь, — шептала Лулубэ, хотя в пещере, никого кроме них не было. — Но я знаю, что ты думаешь об этом. Об этом ужасе, о твоем отце. Не надо, не думай, сейчас не надо.

— Я ничего себе не придумываю. Я цитирую Гераклита. Гераклита Темного.

— Забудь его.

— Кого?

— Всех, и этого твоего темного Гераклита тоже. Ты ведь со мной.

Ее шепот прошелестел по складчатым шершавым извивам затемненных сумраком низких стен их вытянутой, как карликовый туннель, пещеры, прошуршал и сложился в ясные слова, слишком ясные, чтобы раствориться в плеске прибрежных волн.

— С тобой — Ла-лэ-бай.

— Знаешь, со мной тоже произошла одна страшная история.

— Неужели?

— Когда мне было пять лет. Моя мама...

— Твоя мама стала светом в ночи?

— Я тебя и в самом деле совсем не понимаю. Ей нанесли серьезную травму. У меня на глазах. У меня на глазах... ей выбили глаз.

— Неужели? И кто же это сделал?

— Мой пьяный отец. Барабанной палочкой. Я никогда об этом не рассказывала. Никому.

— Серьезная травма. Такое событие, пережитое в детстве, может сказаться на развитии ребенка, на всей его дальнейшей судьбе.

— Никому.

— Забудь, Лулубэ. Ты ведь со мной.

— Да-а-а-а! Да-а-а-а! — «А-а-а-а» — отозвалось мягкое эхо.

Долгое молчание. А потом его глухой шепот наполнил пространство шуршащими отголосками: «Человек — свет в ночи: вспыхивает утром, угаснув вечером. Он вспыхивает к жизни, умерев, словно как вспыхивает к бодрствованию, уснув».

— Не думай больше ни о чем.

— Благодарю тебя за совет.

— И об этом своем, Темном, — тоже не думай.

— Благодарю тебя.

— Сейчас не думай.

— Благодарю.

Еще несколько медитаций современного пещерного человека, Кроссмена, на сей раз — без убегающего шелестящего эха, ибо они так и остались невысказанными.

Она уйдет от меня. Скользнет, согнувшись, едва ли не ползком, под серповидным сводом пещеры, прочь от меня. В последний раз мелькнет ее образ на фоне пузырчатого камня. Она перепрыгнет через ковер тины на берегу, вырвется на волю, к свету, выпрямится, прикрывая руками классическую грудь, и пойдет, слегка склонив голову, поглядывая из-под завесы своих волос то вправо, то влево на серебристый песчаный берег, — женщина, выточенная из адамова ребра.