Чтение онлайн

Но народ официальной прессе уже не верил, а Ельцину, наоборот, всё ещё верил безоговорочно.

Событие наделало много шума, и эта история обросла слухами и подробностями, чаще всего неверными.

На самом деле падение Ельцина с моста, ознаменовавшее собой приближающийся распад СССР, как и всякое эпохальное событие, произошло одновременно в трёх мирах: небесном, земном и подземном – и в трёх временах: прошлом, настоящем и будущем. В прошлом – Ельцин уже упал, вздымая брызги и пену, разрезая мутные воды одновременно двух рек: маленькой речушки Пахры и красавицы Москвы-реки. В настоящем – он всё ещё летит, слегка растопырив руки и ноги и о чём-то задумавшись. В будущем – он ещё прилетит, упадёт, вздымая брызги и пену одновременно двух рек: маленькой Пахры и величественной красавицы Москвы-реки.

Прошло ли падение Бориса Николаевича Ельцина с моста не замеченным в небесном мире? Не знаем, думаем, что оно было замечено, но точно не можем этого знать. Слишком удивительно, слишком осмысленно всё, что происходит в этом единственно подлинном мире, и в наших ли силах это описать? Что мы знаем о тех потрясающих местах, где Истина и Любовь царствуют и их светлая власть не оспорена мелкими узурпаторами? Наше воображение с трудом достигает этих мест. Господи, прости и омой нас, перепачканных, излечи нас, исколотых и преданных друг другом, приведи и наши души в сияющее Царствие Твоё!

Проще описывать события земного мира… Всё здесь понятнее – добро и зло схватились в вечной борьбе, любовь и ненависть перепутались в сердцах людей, царьки и жулики борются между собой за несколько ничтожных лет власти, и жизнь здесь так скоротечна, и только наши души вечны… Ах, как вечны наши души!

Нижние миры злее и примитивнее нашего. Почти ничего творческого, светлого не рождается в них, населённых замученными рабами и больными чудовищами. Вообразить их легко – возьмите лицо, исказите его, пока оно не превратится в харю, возьмите животное и сделайте из него монстра.

Населите этими харями и монстрами огромную страну. Вот один из таких миров. Он из тех, где падение Ельцина с моста незамеченным не останется.

Нескончаемый, изрытый котлованами пустырь освещает бледное солнце – серый круг на тяжёлом небе. Кажется, это солнце – наше, то есть оно та же звезда, что светит и нам, но здесь лучи его с трудом пробиваются сквозь облака. Тепло и влага здесь исходят из самой почвы. Тепло – временами скупое, временами обжигающее, а влага – чёрная, тяжёлая и болотистая. Кто вырыл эти котлованы? Для чего землю рвали тупыми железобетонными блоками, зачем сваривали арматуру, торчащую из них, как переломанные рёбра? Почему, не достроив, бросали один котлован и начинали рыть другой?

Вот на заваленном строительным мусором пустыре соединились два отливающих ржавым металлом ручья, так похожие на две скрещенные сабли, висящие на гобелене в Петькиной квартире. Натыкаясь на кучи гравия, к их перекрестию бредёт ведьма. Она поднимает коричневое морщинистое лицо и вглядывается пустыми, как дырки, глазами в чёрную точку на небе, не летит ли кто?

Да наплевать ведьме на падение Бориса Николаевича Ельцина. И на высокую кремлёвскую политику. И на всё нынешнее московское царство. А ведь есть и у неё мечта! Жизнь её дрожащая по денёчкам, по минуткам, ноженьки слабые по обочинкам, по задворкам скитаться, объедками питаться, начальству на глаза не попадаться. Жива ещё, карга старая? Блестят ли твои глазки-подлянки? Жива пока, благодетели мои, жива. А глазоньки мои не блестят уже. И не вижу я ничегошеньки – ну только чуточки. А всё больше запахи да шорохи. Ну и дура – подохнешь скоро или помочь тебе? Ой, сама подохну, могучий начальник, сама подохну, сама…

Сплюнет начальство и проследует дальше, и посмотрит ему вслед своими дырками хитрая старуха. И тебя она переживёт, и не таких, как ты, пережила, ишь, умчал, тварюга, чтоб твой язык поганый ко лбу прирос, чтоб ты лопнул, ничтожество, тля, а глазки свои она не по глупости потеряла, а инвестировала, а есть и у неё мечта! Эх, была бы она помоложе… А когда была, и не такие лебезили перед ней, в глазки заглядывали и торопились под точёный её каблучок. А она тогда и смотреть на них не хотела… Где же вы теперь, глазоньки мои, где вы!

Демидин очнулся от тупой боли, будто кто-то нудил, расталкивал его и требовал внимания. Ныли голова, шея, ладони, локти. Приходить в себя не хотелось, потому что его душа, чувствуя, что окружающий мир раздражителен и неуютен, пыталась продлить оставшиеся мгновения забытья.

Когда он всё-таки открыл глаза, то увидел далёкое неяркое солнце, льющее вниз медленный мученический свет. Его щёки обдувал воздух, несущий запахи тления. Он повернул голову и, морщась, разглядел дымящиеся провода и обломки какой-то аппаратуры, а дальше камни, чёрно-зелёные пятна плесени, редкую траву, кривые ракитовые кусты, куски бетона и обгорелые столбы.

Но ближайшие к нему камни были освещены совершенно чуждым этому месту светом, неожиданно живым и красивым.

С трудом приподняв голову, он обнаружил, что лежит на гнутой и ржавой, опутанной проводами плите совершенно голый и что источником пульсирующего сияния является его собственная, прозрачная, как хрусталь, грудь с белыми фарфоровыми рёбрами, между которыми сияет мягкими лучами его собственное, Константина Сергеевича Демидина, сердце.

Некоторое время он смотрел на него остолбенело, потрясённый тем, что вот, оказывается, всю жизнь носил он в себе такую красоту и не осознавал этого.

Наконец, припомнив, что находится он в чужом месте, он попытался приподняться и обнаружил, что тело его не слушается. Руками он ещё мог двигать, но всё, что ниже плеч, не ощущалось. Упал на позвоночник и парализован? Вместе с этим страхом он ощутил ещё больший: от сознания хрупкости и уязвимости чуда, которое жило в его груди.

Слева от него кто-то шмыгнул носом и захихикал. Демидин повернул голову и увидел одетую в тряпки старуху с мелким, сморщенным в умильную улыбочку лицом.