Чтение онлайн

— Иешуа не поддержал Окунающего…

— Скорее уж тот не поддержал га-Ноцри, — возразил Афраний резонно. — Слухи об их горячей дружбе вообще были несколько преувеличены. Однако часть учеников Иоханнана теперь вместе с Иешуа. Некоторые даже распускают слухи о том, что это Окунающий воскрес и возобновил проповеди. Людям свойственно верить в разную чушь. Воскресший Иоханнан — это куда романтичнее, чем его высохшая голова на пике у стены Махерона. Убить идею, Иосиф, значительно сложнее, чем убить человека. К сожалению, смерть не решает всех проблем, иначе бы мы жили в благополучном и предсказуемом мире.

— Что ты хочешь от меня услышать, Афраний? — спросил Иосиф, и в голосе его почему-то прозвучала тоска. — Что я могу сказать такого, чего ты сам не знаешь? Что я могу подтвердить или опровергнуть? Я не хочу кровопролития и считаю, что если все в мире зависит от воли Неназываемого, то от него и власть Цезаря, и всякая другая. И любая власть падет, если Он того захочет, но не раньше и не позже, чем будет на то Его воля. Кто будет оружием Яхве в этом деле — люди или казни египетские — все в Его разумении. Сам га-Ноцри не возьмет в руки меч, в этом я уверен. Но вокруг него есть люди…

— Я не боюсь ни вашего Бога, — сказал Афраний, — ни наших богов. Все зло в мире не от них, а от тех, кто считает, что знает их волю. Скажу тебе, потому что знаю — ты нигде не повторишь сказанного. Каиафа и Ханнан через меня просили прокуратора арестовать га-Ноцри. Они видят в нем угрозу своей власти и боятся, что его проповеди бросят народ под римские мечи. Прокуратор пока не принял решения. Он не видит угрозы Риму со стороны галилеянина и не настолько любит Каиафу и его тестя, чтобы оказывать им любезности без повода.

Бурр встал и едва удержался от того, чтобы не нарушить приличий и не потянуться, как со сна. О, как болела натруженная за день спина!

— Я уверен, — продолжил он с теми же спокойными рассудительными интонациями, что и раньше, не допуская в голос ни капли приказного тона, — что у тебя есть человек в окружении Иешуа. Просто не может быть, чтобы такого человека у тебя не было, Иосиф, так что не оскорбляй мое уважение к твоим способностям отрицанием. Пусть галилеянин узнает, что с ним может случиться. Что именно ты скажешь ему — дело твое. А что он сделает со своей жизнью — его дело. Я же сделаю то, что мне должно — сохраню в Ершалаиме мир и спокойствие. Даже если мне придется для этого распять сотню бродячих проповедников. Ведь сотня — это меньше миллиона, так, Иосиф? И я не нарушу твой принцип НЕОБХОДИМОГО зла? Спасибо тебе за еду и вино, друг мой, спасибо за то, что встретился со мной без промедления.

Га-Рамоти тоже встал и слегка поклонился гостю.

— Доброй тебе ночи, Афраний, — сказал он. — Я услышал сказанное.

— И тебе доброй ночи, Иосиф, — ответил Бурр, следуя к выходу.

Дверь дома распахнулась перед ним и тихо закрылась за его спиной.

Он снова стоял в знакомом переулке.

За время беседы на улице стало еще прохладнее. Афраний подумал, что в такую холодную весеннюю ночь стража обязательно разожжет костры, чтобы согреться, к кострам потянутся замерзшие приезжие, кто-то пустит по рукам мех с вином, кто-то разложит на тряпице нарезанный козий сыр…

Вокруг костров рассядутся сотни людей, пришедших в великий город Ершалаим на праздник. По улицам потянет дымком, кто-то начнет негромко петь, в гуле голосов потеряется хныканье младенцев, спящих на материнских грудях. Ослики, вздыхая, будут дремать, привалившись к стенам, жертвенные агнцы — жалобно блеять во сне, а к огню, чтобы согреться и поесть, будут тянуться новые и новые люди…

Как мотыльки…

Афраний поплотнее закутался в свой знаменитый серый плащ и нырнул в переплетенье улиц Нижнего города. Крыши Ершалаима были залиты пронзительным светом почти полной луны, но от этого тени в переулках делались только гуще.

В этих тенях и растворился силуэт начальника тайной полиции при прокураторе Иудеи, всадника Секста Афрания Бурра, спешившего по неотложным государственным делам.

Га-Рамоти не стал укладываться спать после ухода гостя.

Некоторое время он оставался за столом, задумчиво крутя в руках кубок, потом поднялся наверх, в спальню, и спустился оттуда уже переодетым ко сну, но с письменным прибором и небольшим, в две ладони, листом вычищенного пергамента.

Писал он недолго, скорее всего, укладывал на кожу уже хорошо продуманный текст. Арамейские буквы, похожие на рыболовные крючки, плотно заполнили лист с одной стороны. Закончив, Иосиф присыпал пергамент песком, подождал и аккуратно стряхнул письмо перед тем, как скрутить его в трубку и поместить в небольшой кожаный футляр.

Потом кликнул слугу.

Слуга был хром, но не настолько сильно, чтобы с трудом передвигаться. Лицом он походил на фракийца, цветом кожи — на египтянина, а на арамейском говорил практически без акцента, как настоящий иудей.

Га-Рамоти передал фракийцу футляр, добавил к этому несколько фраз (слуга кивал, внимательно слушая инструкции) и небольшую, похожую на чешуйку, монету.

Несмотря на то, что на город давно спустилась ночь, слуга вышел из дому без факела и направился в сторону рынка, стараясь держаться в тени и не бросаться в глаза ни страже, ни спящим повсюду паломникам.

Иосиф, оставшись в одиночестве, уселся на край кровати и несколько минут молился, прикрыв глаза и безмолвно двигая губами. Жена га-Рамоти, Юдифь, дремала на другой половине кровати, и Иосиф различал ее легкое дыхание. В соседней комнате спали дети, но их он не слышал — все заглушало похрапывание няни. Город тоже дремал, но на Песах Ершалаиму было не уснуть. Над улицами его дрожал призрачный свет костров, вокруг которых грелись люди, и тишины не было — разносился гул их голосов.

Закончив молитву га-Рамоти задул светильник и лег, скрестив руки на груди.

— Не погуби его, Господи, — прошептал он, закрывая глаза. — Пусть он послушает моего совета. Пусть уйдет. Сейчас не время. Даже если он машиах… Ведь убивают даже машиахов…

Израиль. Иудейская пустыня

Наши дни

Вода наконец-то поднялась почти до самого карниза.

Шагровский, кряхтя, взобрался на полуметровый каменный уступ и сел, обессиленный, прислонившись спиной к мокрой скале. Ноги остались в воде, но сам он мог отдышаться, сидя на твердом. Теперь он видел рукоять кинжала, торчащую из живота — ощущение было сюрреалистическое, он словно наблюдал за собой со стороны. Вынуть оружие из раны Валентин не решался. Пока лезвие хоть как-то закупоривало разрез и, возможно, не давало крови свободно изливаться из поврежденных сосудов. Иногда лучше ничего не трогать, только хуже сделаешь!