Чтение онлайн

— Вы зря комедию ломаете, Рувим, — сказал Стеценко. — Тот, кто вас ищет здесь — мой старинный друг, еще из Союза. Его зовут Шмуэль Коган. Приличный человек, офицер! Я говорил ему, что ваш племянник просто по времени не мог быть участником организации взрыва! И он, кажется, мне поверил! Сдайтесь ему — безопасность вам обеспечат!

— За пошледние пять шуток мне обещали бежопашность нешколько моих друзей — они ошень влиятельные люди в этой штране. И как только мне ее обещали, так сразу на нас и нашиналась нафтоящая охота. Тфой друг, наферное, хороший парень, но он нас не защитит. Не его урофень.

— Опасаюсь, — Роман опустил голову, — что особого выбора у вас, профессор, не будет…

— Это еще пошему?

— Потому, что к одиннадцати Коган будет здесь. Он приедет допросить вашего племянника. И будет очень рад встретить вас тут!

— Разве Валентина можно допросить в таком состоянии? — спросила Арин. — Он же едва говорит!

— В три часа, перед тем, как лечь отдыхать, я перестал капать ему обезболивающее со снотворным эффектом — необходимости уже не было. В десять вечера ему сделали восстанавливающую инъекцию с витаминами, так что к половине двенадцатого он, конечно, танцевать не сможет, но для беседы будет вполне адекватен.

— У нас дешять минут… — прошепелявил Кац.

— Девять, — поправил стоящий у стены и забытый всеми дежурный по «скорой» врач.

Но на самом деле, девяти минут у них не было.

Римская империя. Остия

Вилла Понтия Пилата

37 год н. э.

— Знаешь, Крисипп, — сказал Пилат задумчиво. Он все еще не вынырнул из воспоминаний. — Сначала я смеялся над слухами, как все. Мне были непонятны тревоги Каиафы и Ханнана, озабоченность Афрания. Вся эта суета вокруг пропавшего тела… Мы же все-таки цивилизованные люди! Мне ли не знать: человек, которому пробили сердце копьем, не живет и минуты…

Потом я вспомнил слова га-Рамоти и понял, что иудей что-то знал заранее. Я, конечно же, сомневался, что из фамильного склепа кто-то мог похитить тело без его ведома, но Иосиф лишь разводил руками и отрицал малейшую причастность к исчезновению га-Ноцри и уж тем более к его воскресению.

— Здесь есть донесения Афрания, — Крисипп опустил голову к столу, перекладывая пергаменты. — Есть свидетельство Мириам из Магдалы, записанное со слов шпиона. Есть в общей сложности тридцать два документа, датированные 783 годом, сто шестнадцать, датированных 784-ым, год 785 представлен лишь списком и фамилиями свидетелей, дававших показания — по перечню — тысяча шестьсот тридцать два документа. Сами документы отсутствуют.

— Наглядное свидетельство того, как ширились слухи, — Пилат пожал плечами.

— Слухи ли? — неожиданно перебил его секретарь. — В архиве лишь твои документы, прокуратор. Иудея, Ершалаим… А сколько таких свидетельств в архивы не попало? Тысячи? Десятки тысяч?

— Какие тысячи? — Пилат не обратил внимания на фамильярность слуги и в раздражении махнул рукой. — Я с самого начала отдал Афранию распоряжение внимательно следить за последователями га-Ноцри. Десятки! Может быть — сотни! Но не тысячи, Крисипп…

Пилат вздохнул.

— Иудеи — странный народ. Откуда такая наивность? Что за новый фетиш — воскресший мертвец? Их вера очень строга по отношению к чужим, но слишком беспечна, когда речь идет о своих. Прав был Афраний — мне не стоило казнить га-Ноцри. Выпороть, прогнать, заточить, отправить в Рим на судилище и оттуда сослать на север… Но не убивать! Убив его, я сделал в точности то, чего он хотел. Останься он жить — и его проповеди были бы забыты. Погляди, Крисипп, сколько пророков было в Израиле за время моего правления. Кто помнит о тех, чьи пророчества не сбылись? Кто помнит их имена?

— Его помнят… — сказал Крисипп глухо.

— Никто. Не видел. Его. Живым. После. Смерти! — отчеканил Пилат. — Никто из тех, кому можно доверять! Его женщина? Так от тоски и горя можно увидеть даже их праотца Авраама! Его ученики? Ни одного из них я бы не назвал благонадежным! Все они могли и имели причину говорить то, что говорили. Его мать? Я не могу осуждать ее за ложь…

— А если это не ложь, прокуратор?

Отяжелевшее за месяцы пребывания в Остии лицо Пилата исказила брезгливая гримаса.

— Скажи-ка мне, Крисипп… А ты не один из… этих — его последователей? Из … минеев?

— Нет, игемон, — сказал секретарь, и почему-то перешел с латыни на арамейский. — Я не миней. Я не верю в то, что мертвые возвращаются на эту землю. Но я знаю, что каждому воздается по вере его. Неважно, во что ты веришь, важно, как ты живешь…

Он поднял голову и отложил в сторону письменный прибор.

— Позволено ли мне, прокуратор, высказать свое мнение, до того, как мы приступим к главному?

Пилату не нравился тон, которым говорил нанятый им скриба, но что-то, возможно, любопытство, возникающее у людей деятельных лишь от длительного безделья, заставило бывшего прокуратора кивнуть.

Секретарь кивнул в ответ, как равный равному, и Пилат подумал, что наглеца обязательно надо уволить. Жаль, конечно, скриба попался грамотный, знаток своего дела, но почтения не знающий… Держать такого — не уважать себя. А себя Пилат уважал и требовал того же от окружающих.

— Люди смертны, игемон, — сказал грек на арамейском, глядя прокуратору в глаза. — Бессмертны их идеи, их слова. В начале было слово, прокуратор. Все остальное было потом. Того, кто придумал слово, можно убить, но что делать с теми, кто услышал его и передал другим? Что делать с ними? Что делать, когда семя уже упало в землю? Когда ростки уже взошли?

Пилат вдруг понял, что именно арамейский — родной для Крисиппа язык, а еще через мгновение ему пришло в голову, что скриба похож не только на грека.

— Не га-Ноцри жив, прокуратор. Ты прав: человек, которому копье пробило сердце, умирает. Но когда он возвращается в мыслях тех, кто любил его, кто слышал его… Когда его слово передается из уст в уста, люди верят, что он вернулся из мира мертвых. Те, кого любят, игемон, не уходят, пока о них помнит хоть один человек. А те мертвые, о ком помнят тысячи, живее многих живых. Га-Ноцри надеялся, что народ восстанет против твоей жестокости, что сам Всевышний поможет ему прогнать римлян из Иудеи, но был и второй план. План безумный, глупый — умереть и самому стать Богом. И этот план удался. Он обманул и тебя, и смерть, Пилат. При жизни многие не хотели слушать его, гнали, ведь нет пророка в своем отечестве, но когда он вернулся живым с креста, его слова обрели другой вес. Людям не нужна правда, прокуратор! Им не нужны все эти исписанные пергаменты, — он взял несколько свитков и отбросил их в сторону. — Им нужна вера и чудо! И если чуда нет, его надо придумать… Что есть слово, прокуратор? Просто звуки, вылетающие из нашего горла! Для того, чтобы слово стало Словом, нужна вера. И Иешуа ее создал… Правда, плата была дорогой.