Сердце Сапфо

С чего начать мою историю? Барды советуют начинать с самой гущи событий, когда бушуют страсти. Что ж, тогда представьте, как я, обдуваемая хлестким, холодным ветром, с трудом взбираюсь на Левкадийскую скалу, где все еще стоит святилище Аполлона. Говорят, в древности тут приносили человеческие жертвы. Здесь все тот же воздух и еще чувствуется запах крови. У всех магических мест на земле есть этот запах.

На пути мне попадаются низкорослые сосенки, а золотые сандалии — неподходящая обувь для камней, которые перекатываются и осыпаются. Не раз моя нога подворачивалась, и я падала. Коленки у меня сплошь сбиты, как в те времена, когда я была легконогой девчонкой.

Я много дней провела в море и даже теперь, взбираясь на вершину белой скалы, словно ощущаю под собой покачивающуюся палубу.

Я невообразимо стара — мне пятьдесят. До пятидесяти доживают только колдуньи! Добропорядочные женщины умирают во время родов в семнадцать, как это едва не случилось и со мной. В пятьдесят я уже должна быть мертва или превратиться в старую каргу — со смуглой кожей и слегка искривленным позвоночником, что я всегда скрывала под цветастыми накидками. Юность моя прошла, но тщеславие осталось. Как это я в пятьдесят еще могу мечтать о любви? Я, наверно, сошла с ума.

Мои черные волосы, которые отливали когда-то матовым блеском, словно влажные фиалки на алтаре черного дерева, теперь поседели. Я запретила моим рабам красить их. Мне больше не нравится смотреть на свое отражение. Даже самые густые белила не могут скрыть морщин. Но у меня, как у Афродиты, еще остаются мои уловки, мои духи, мои снадобья, мои волшебные бальзамы. Я еще могу вызывать любовь к себе, хотя и ненадолго.

В прошлом я добивалась своего обаянием юности. Теперь — обаянием славы. И моим губам, рукам, голосу ведомы тайны сладострастия. Я знаю благоухающие секреты куртизанок Навкратиса, сокровенные ритуалы танцовщиц из Сиракуз, бесстыдные мелодии флейтисток Лесбоса.

Ах, сколько историй рассказывают обо мне. Эти легенды перемешались с легендами об Афродите. Покончила ли я с собой, прыгнув со скалы из-за безответной любви к прекрасному юноше-лодочнику? Любила ли я мужчин или женщин? Есть ли вообще пол у любви? Сомневаюсь. Если тебе выпало счастье любить, то какая разница, как устроено тело твоего возлюбленного. Божественная вагина, эта сочная винная ягода, или мощный фаллос, этот символ власти, — разве и то и другое в конечном счете не есть ипостаси Афродиты? Вагина мягка, как Афродита, фаллос тверд, как копье Ареса. И никакие одежды не покрывают так долго, как тлен. Остаются только песни страсти.

Прекрасный лодочник был очарован моей славой. Как и все прекрасные лодочники, он мечтал стать знаменитым поэтом. Он сидел на веслах и сочинял песни. И что с того, что рифмы его избиты? И что он позаимствовал многое и у меня, и у всех поэтов вплоть до Гомера? Он был прекрасен, а голос его — черный мед. Кудри — эбеновое дерево, а глаза — агаты. И ямочка на подбородке…

Островитяне, наверное, думают, я безутешна, потому что меня бросил любовник. Что за вздор! Он больше был игрушкой в моих руках, чем я — в его. Истинное мое отчаяние кроется в том, что Афродита лишила меня своей благосклонности. Афродите ничего от меня не нужно. У нее всегда находятся новые поэты, которые рады воспевать ее. Что с того, что они — мои ученики, последователи и подражатели? Что с того, что всему они научились у меня? Богиня любви благоволит юности. Как и всегда.

Вечно свежеликая, вечно цветущая — откуда Афродите знать, что это такое: утрата молодости и красоты, вдохновения и страсти? Боги холодны. Им незнакомы эти утраты, а потому они смеются над нашими печалями. Я прежде любила Афродиту, как она любила меня. А теперь я вижу, что ее любовь причиняет боль, как эти камни у меня под ногами. Она отвернула свое прекрасное молодое лицо.

Что не смогла спасти свою любовь, Сотрет эти знаки старости? Моя юность ушла. Но я не устала восхищаться этим солнцем.

Вверх, вверх, вверх. Воздух становится все реже, и море пенится. С моря эта скала кажется горбушкой ячменного хлеба, неровно отломанной громадной синей рукой Посейдона. У основания утеса море переливается бирюзой, зеленью, проседью и бурлящей белизной (такого цвета бывают клыки дикого зверя). Но когда взбираешься на скалу, что поднимается прямо перед тобой, и сердце колотится в горле, видишь только прах у себя под ногами, всклокоченные кусты, вздрагивающие под порывами ветра, и маленьких зверьков, что кидаются прочь, спасая свои ничтожные жизни: ящерок, кроликов, диких кошек. Часто на глаза попадаются кости животных и остатки их шкурок. Природе не свойственна доброта.

Корабль, который привез меня сюда, причален на другой стороне острова. Я думаю обо всех тех, кого любила, — о моей трудной дочери Клеиде, о моей трудной матери, в честь которой я ее назвала, о моих сладкоголосых гетерах, об Алкее, моем первом и единственном любовнике, о Праксиное, моей возлюбленной рабыне, которую я освободила, чтобы она стала амазонкой, о Хараксе, моем глупом, снедаемом любовью брате, о Ларихе, другом моем брате, который продался в рабство, попавшись на махинации шлюхи, о моем умершем в младенчестве брате Эвригии, чьей крохотной ручки я почти коснулась в царстве мертвых, о моем покойном пьянице муже Керкиле, о моей прекрасной золотой египетской жрице Исиде, об Эзопе, моем философе-наставнике, о Нехо, египетском фараоне, который дал мне свободу, чтобы я могла жить, о Пентесилее и Антиопе, моих советчицах-амазонках, о Фаоне, моей самой последней победе, самозваном любимце муз… нет, похоже, нет там ничего такого, ради чего стоило бы жить. Я состарюсь, и люди с отвращением отвернутся от меня. Никому не нравится запах старухи — даже другим старухам.

Все мои песни витают в воздухе. Их поют везде и всюду — от Лесбоса до Египта, от Сиракуз до Эфеса, от Дельф до Эпидавра. То безумие, которое овладевает поэтом, перед тем как родиться песне, уже никогда не овладеет мной. Я нага и бесплодна, как эта скала, на которую я взбираюсь.

Когда я достигаю вершины, где ветер хлещет по щекам, а в небесах кричат чайки, я останавливаюсь на мгновение, балансируя между жизнью и смертью. Призрачные ряды белых островов вдалеке словно манят меня из Эреба. Я могу представить себе ледяные воды Ахерона, омывающие мои ступни. Я дразню богов и себя, наклоняясь, отступая назад, а потом снова подаваясь вперед. Моя месть богам будет в том, что я возьму в свои руки власть над собственной смертью, перережу нить, которую, как считают пряхи, могут перерезать только они, сотку заново мою судьбу, словно я Пенелопа.

Но Пенелопа увидела-таки Одиссея. А увижу ли я когда-нибудь мою любовь? Где он, златоречивый и златовласый Алкей. Алкей, который мог меня рассмешить, как никто другой. (Конечно, тот, кто может тебя рассмешить, может и довести до слез. Об этом забывать не стоит.) Если бы Алкей вернулся ко мне сейчас, то и бросаться вниз нужды бы не было! Или я обманываю себя? Я знаю, что любовь не лечит, скорее, она и есть болезнь.

Я наклоняюсь над краем утеса все дальше и дальше, так что мои ноги со стертыми и окровавленными коленями начинают дрожать, как струны. Жаль, что я не зимородок и не могу летать над пеной волн. Мои руки и ноги слабеют, словно от любви, и я раскачиваюсь на краю пропасти. Со мной мои возлюбленные ученицы Аттида и Анактория. Здесь и моя покойная мать Клеида, как и моя живая дочь Клеида. Для нее легендарная мать всегда была слишком тяжелым бременем. Может быть, без меня ей станет легче. Перед моими глазами возникает широкая грудь Алкея. Я сделаю вид, что прыгаю в его сильные руки! Я одержу победу над смертью, заключив ее в свои объятия.