Чтение онлайн

Вдвоем они быстро оттащили так и не пришедших в себя стражников. Жэм достал из кармана плаща моток прочной бечевки и, перевернув первого из пленных на живот, связал его по рукам и ногам. Пока он это делал, Кэлин сунул в рот стражнику кляп. Лишь после того, как все четверо были надежно связаны и лишены возможности кричать, Гримо занялся собственной раной, представлявшей собой неглубокую царапину на предплечье.

— Нельзя входить в загон с запахом крови, — сказал Кэлин. — Бык почует, и тебе несдобровать. Давай уйдем!

Жэм улыбнулся:

— Нет, приятель. Я хочу прогуляться с бычком. Сказав это, он направился к загону. Ворота были закрыты на тяжелый железный засов. Гримо легко отодвинул его и шагнул на территорию загона. Кэлин, оставшийся у поленницы, наблюдал за дядей с колотящимся от страха сердцем.

Он видел, как у быка дрогнул хвост. Копыта ударили в землю. И тут Жэм заговорил, негромко, ласково, нараспев:

Бывали времена,

Под самым небом, да,

Рассказывали старики,

Что жили там быки.

И были у быков железные рога

И золотистые, блестящие глаза.

Он продолжал передвигаться по загону. Кэлин затаил дыхание — великан приблизился к громадным, смертельно опасным рогам.

Бывали времена,

Меж звездами, да-да,

Рассказывали старики,

Могли летать быки.

И небо бороздили

Серебряные крылья.

Черное чудовище уже не рыло землю копытами и не крутило массивной головой, следя за действиями человека, подошедшего к нему вплотную. Жэм погладил темный бок животного. Ветер стих, и Кэлину даже показалось, что он слышит тихую, далекую музыку, словно слова его друга, улетев к звездному небу, возвращались оттуда необычным, волшебным эхом. Лунный свет играл на гладких рогах быка. У Калина пересохло во рту.

Гримо остановился перед быком.

Пришли другие времена,

И изменилась жизнь быка.

Рассказывали старики,

На кольца им сменили

Серебряные крылья.

И не смогли быки летать

И научились умирать.

Продолжая поглаживать быка, Жэм обошел вокруг него и медленно направился к воротам. Там он остановился и протянул руку:

Пойдем гулять, мой друг, со мной,

Поговорим немного мы о том,

Когда быки были богами

С блестящими глазами, железными рогами.

Вернемся к тем прекрасным дням,

Пройдем по пыльным их следам.

Какое-то время бык еще стоял неподвижно, будто статуя, потом встряхнулся, словно очнувшись от транса, и неспешно двинулся к человеку. Терпеливо дождавшись, пока животное приблизится вплотную, одноглазый горец взялся за кольцо в носу быка, и они вместе вышли за ворота и исчезли в ночной темноте.

Гэз Макон проснулся, словно от толчка. Сердце колотилось. Он сел и огляделся. Через открытое окно в комнату вливался лунный свет, ложившийся белым пятном на обтянутую кожей крышку стола с разбросанными на ней перьями, чернильницами и листами бумаги. Порыв ветерка приподнял несколько страниц, и они, кружась, мягко опустились на пол. Гэз откинул одеяло и спустил ноги с кровати. Как всегда, когда он просыпался, шрам на правой скуле начал чесаться. Юноша потер его ладонью и собрал разлетевшиеся листы.

Учитель истории дал ему задание написать эссе о короле-воине Коннаваре, и Гэз обшарил всю библиотеку в поисках каких-либо сведений, но они либо противоречили друг другу, либо были покрыты густой завесой нелепых мифов и легенд. Господин Шаддлер особо подчеркнул, что сочинение должно быть основано только на «твердо установленных фактах», и дал совет постараться «избегать домыслов». Странное поручение. Обычно учитель отсылал его к конкретным источникам.

В конце концов Гэз применил несколько иной метод анализа. Он выбросил все упоминания о богах, демонах и духах, сочтя их вполне понятными, но преувеличенными представлениями о человеческих добродетелях и слабостях. В книгах, например, говорилось о том, что Коннавар попал под действие чар Арианы, бывшей у сидхов богиней плутовства и мук. Она-то и родила ему сына, Бэйна, получеловека-полубога. На взгляд Гэза, Ариана скорее всего была обычной женщиной из пленных ригантов, принесшей ему сына-бастарда.

Он проработал несколько часов подряд, целиком сосредоточившись на человеке из далекого прошлого.

Возможно, именно это и стало причиной того, что привиделось юноше во сне.

Сон был необычайно яркий, реальный. Гэз шел по лесу, явственно ощущая тяжелый запах прелых листьев и мха, чувствуя прикосновение прохладного ветра. Его босые ноги зябли, ступая по холодной, влажной земле. Он не испытывал страха. Совсем наоборот. Ему казалось, что он слился с лесом, объединился с ним в некоей чудесной гармонии. Сердце Гэза билось в унисон с невидимыми, но жившими рядом животными: лисой, притаившейся у берега реки, белой совой, восседавшей на верхней ветке, крохотной мышью, спящей в куче листьев, ворочающимся в глубокой норе барсуком.

Пахнуло запахом дыма, и юноша направился к огню, мелькнувшему за деревьями. У обложенного камнями кострища сидела седоволосая женщина. Рядом, на земле, лежали небольшой топор, длинный нож с изогнутым, зазубренным лезвием и еще один, короткий, с костяной рукояткой. В руке у нее была кривая палка. Женщина аккуратно снимала с нее кору.

— Что вы делаете? — спросил он.

Женщина подняла голову и взглянула на него. Гэз увидел зеленые глаза и гладкое, без морщин, лицо. Это было лицо неописуемой красоты, величественной и не знающей возраста.

— Я делаю лук.

— Это вяз?

— Нет, тис. Гэз сел рядом.

— Непохоже на лук, — сказал он, глядя на грубый, с коростами и выщерблинами сук.

— Лук скрыт внутри. Он прекрасен и совершенен. Его нужно лишь найти. Но искать следует с любовью и заботой, бережно и очень терпеливо.

Гэз поежился.

В комнате было холодно. Отец разрешал ему брать только одно ведро угля на неделю, и в эту ночь Гэз решил не разводить огня — впереди еще три ночи, а в запасе четыре куска. Чтобы согреться, он натянул теплые шерстяные гамаши и надел ночную рубашку. Простыни и два тонких одеяла плохо держали тепло, поэтому поверх одеял юноша положил старый плащ.

Сейчас, поднявшись, Гэз набросил на плечи накидку и подошел к стылому камину. Возле угольного ведра лежало несколько щепок для растопки и охапка дров. Давно копившаяся злость полыхнула пламенем. Мойдарт сказал, что хочет закалить его, приучить к трудностям. Для этого он и держит сына в холоде, для этого высмеивает все его старания, для этого убил Солдата. Последняя мысль пришла сама собой, рожденная болью незажившей раны. Он любил этого пса и даже сейчас, по прошествии трех лет, старая обида терзала сердце острыми когтями. Мойдарт сказал, что собака погибла случайно. В охотничьем мушкете ослабла пружина, и боек ударил по кремню еще до того, как Мойдарт потянул за спусковой крючок. Охотничья собака сидела у ног стрелка, и свинцовая пуля попала ей в голову.